Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 79
– Да я как мышь проскользну, – зашептал Андрюшка горячо. – Я тут, дядь Лёша, каждый ход‑выход знаю. Получше кота. Не подведу!
– Верю. – Я сжал его худенькое плечо, а потом повернулся к напарнику и проговорил: – Саян, начинаю, как услышу твою гранату. Коли что пойдёт не так – разбегаемся и встречаемся у разбитой водонапорной башни. Помнишь, где?
– Саян помнит, – отозвался охотник. – Всё сделаю, Алексей. Не впервой зверя гонять.
– Ну, с богом. Удачи нам всем, – выдохнул я.
Саян с мальчишкой почти бесшумно сбежали вниз по выщербленным ступеням. Я отложил перископ и приготовил снайперскую винтовку. Комендант, на наше счастье, всё разглагольствовал – этим и пользуемся.
Только бы успеть, только бы успеть!..
Саян с Андрюшкой выскользнули из школы с тыльной стороны, где их не было видно с площади.
– Сюда, сюда, за мной, – шептал Андрюшка, ныряя в провал между грудами битого кирпича.
Мальчишка скользил среди развалин проворно, как зверёк в знакомом лесу. Саян поспевал следом, придерживая винтовку, чтоб не брякала о камни прикладом. Взрослому таёжнику бежать было тяжелее, но и ловкости, и выносливости ему было не занимать – охотники народ двужильный. Малый рост тоже помогал: он пригибался, прятался за обломками и двигался скрытно, почти как Андрюшка.
Сделав крюк, они очутились во дворе сгоревшего дома. Тут же, вросший в землю, мрачно чернел памятником подбитый немецкий танк – давно стоял, ещё с летних боёв. Саян укрылся за ним, выглянул. Двор как на ладони, а его самого не видать. Добрая позиция.
– Всё, иди, иди скорей, – шепнул он Андрюшке. – Сейчас тут шумно станет. Немцы сюда побегут. Тебе тут не место.
Андрюшка выбрался из‑за танка, сунул руки в карманы и как ни в чём не бывало, вразвалочку зашагал прочь – будто мальчишка‑оборванец слоняется себе по улице без дела. Только глаза его, тревожные, выдавали, как ему страшно. Он шустро зашагал обратно к площади.
Немцы охраняли, конечно, комендатуру и с тыльной стороны. Но на оборванного худосочного пацанёнка они и не глянули. Стояли кучкой, курили, о чём‑то переговариваясь, гоготали. Громче всех ржал здоровенный белобрысый немец, которому каска была мала и сидела на макушке как еврейская кипа.
Саян из‑за танка приметил всё разом, только выглянув на миг. Почти все с карабинами, только один при автомате – приземистый, в расстёгнутой шинели; этого охотник отметил сразу: опаснее прочих, его первым и бить. Пулемётных гнёзд нет – какая тут передовая, уже почти тыл, вот и расслабились. Память у старого охотника была цепкая: одного взгляда хватало, чтоб запомнить всё – где кто стоит, куда что ведёт. Годы в тайге приучили ловить каждое движение, отмечать каждую перемену в местности.
Он выждал, пока Андрюшка скроется за углом. Досчитал про себя до двадцати. Пора…
Вытащил из подсумка лимонку. Разогнул усики, выдернул чеку за кольцо, придержал рычаг. Гранаты бросать ему доводилось нечасто – не охотничье это дело. Но рука у Саяна была верная, набитая годами, пусть и на другом – на спусковом крючке, а не на метании. И всё же он чуял: бросит теперь куда надо, тютелька в тютельку.
Так и вышло. Лимонка, описав дугу из‑за танка, упала аккурат под ноги гогочущим фрицам. Те и понять не успели, что за зеленая рубчатая железка катится к ним по земле. Саян тут же осел за утюжину танка, вжался в броню.
Взрыв!
Осколки застучали по мёртвому железу, танк своим боком хорошо прикрыл охотника. Всю компанию, белобрысого и тех, кто стоял рядом, разметало и посекло. Кто случайно уцелел – забегал, заорал, паля наугад. А Саян уже приладил винтовку и первым же выстрелом снял того, с автоматом. Потом принялся бить остальных, спокойно и размеренно, как на охоте. Выстрел – немец валится. Выстрел – другой оседает. Потом снова в ход пошла граната.
Из комендатуры повыскакивали солдаты, кинулись на шум, к тыльной стороне. Саян помнил наказ Алексея: отстрелять обойму и уходить. Да только уж больно удобно встала дичь. Бегали фрицы по двору суматошно, будто вспугнутые куропатки, что силятся взлететь да не могут. Где‑то там в груди даже забулькал смех. И охотник снимал их одного за другим. В грохоте собственной пальбы они никак не могли взять в толк, откуда бьёт винтовка. Спешно хакас перезарядил обоймой. Свалить ещё, ещё!
И тут охотничий азарт его едва не сгубил. Засмотрелся, задержался на лишних двух выстрелах – а двое фрицев, прокравшись стороной, уже заходили ему с фланга, к самому танку. Саян спохватился в последний миг, краем глаза поймал движение, перекатился за обломок стены. Пуля чиркнула по броне там, где он только что лежал. Едва не зажали.
«Поделом» – подумал он. – «Нечего было жадничать. Сказали драпать, значит драпать!» Отстрелял остаток обоймы навскидку, осадив наседавших двумя последними пулями, нырнул в провал стены. Ушёл, как и велено.
Я продолжал наблюдать из окна школы.
Минута, две, три… Ну…
Я уже всё приготовил. Подтащил одну парту к окну, поставил прямо перед проёмом, на неё пристроил винтовку для упора – да так, чтоб ствол не торчал наружу, не выдал меня. Сам уселся на ученическую скамью, поерзал так и сяк и приник к прицелу. На крышке парты ещё виднелись вырезанные ножом да подкрашенные грифелем кривые буковки: «Лёша + Таня = любовь», кто‑то еще до войны выводил тут тайком сокровенное. Теперь с этого самого места мне предстояло карать врагов.
А на площади дело шло к финалу. Переводчик уже дочитал приговор, и полицай пошел к лавке, занёс сапог – ещё миг, и выбьет её из‑под ног обоих. Времени не осталось вовсе.
Ну же!..
И вот грохот гранаты долетел до площади. Вот он, мой сигнал. Молодец, Саян!
Конвой вздрогнул, головы повернулись на шум, комендант оборвал речь на полуслове, заозирался. Самый миг.
Почти одновременно с грохотом гранаты я нажал на спуск. Толстого гауптмана держал на прицеле загодя – а вернее, не его самого, а его колено. Убивать я его не собирался, расчёт был иной.
Выстрел!
Пуля калибра семь шестьдесят два разнесла коменданту колено вдребезги. Выстрел грянул почти впритык к взрыву, так что неискушённому уху могло показаться, что это всё грохочет что‑то одно.
И тут началось! Гауптман взвыл, заглушая даже выстрелы. Грузный, он завалился мешком наземь, забил руками, заорал что‑то своим. Двое жандармов кинулись его поднимать, дабы оттащить в дом, в безопасное место. Да куда там – туша слишком тяжелая. Не сладили вдвоём, подбежали ещё двое. Вчетвером поволокли к крыльцу, кряхтя и спотыкаясь.
А я не мешал. Пускай возятся, пускай отвлекутся на барское тело – мне это на руку.
Народ на площади заметался, кинулся кто куда. Поднялась сутолока, давка. А за домом всё грохотали выстрелы, потом снова ухнула граната. По частоте пальбы я чуял: жарко там моему таёжнику, наседают.
– Уходи, Саян, уходи, хватит, – шептал я, а сам уже держал на мушке полицая, что подскочил к виселице и замахнулся ногой – выбить всё‑таки скамью из‑под пленных.
Вот сволота, ты гляди, как старается‑то послужить!
Выстрел!
Полицай свалился прямо на ту скамью, раскинув руки.
Федотов не растерялся. Сдёрнул с шеи петлю, неловко спрыгнул – я видел, как от легкого, вроде бы, удара о землю его всего скрутило от боли. К нему уже спешил другой полицай, снимая с плеча карабин.
– Стоять! – заорал он, да крик потонул в общем гвалте.
Навести карабин он не успел. Ещё выстрел – я снял его в тот миг, когда он повернулся боком. Жандарм за его спиной, что протискивался к виселице, шарахнулся, потерял одну секунду – и этой секунды мне хватило на следующий выстрел.
А старика‑еврея толпа проглотила, скрыла со всех сторон. Я только и успел увидеть, как какая‑то баба сдёрнула сорвала с его груди фанерную табличку с надписью «Jude» и потянула старика за собой, будто родного. А дальше всё заслонилось спинами. Ушёл ли он, спасся ли – бог весть. Но обоих, выходит, немцы из рук упустили. Сами себе напортили: согнали на крошечный пятачок прорву народу – теперь поди отыщи в этой каше двоих.