Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 78

– Не. Не сказывали. – Андрюшка шмыгнул носом. – Кого‑то поймали, видать.

– Ну, а живёшь‑то как? – спросил я. – Где обретаешься?

– Так к тёте Марфе перебрался, – он махнул рукой куда‑то в сторону. – У ней в хибаре так и живём. Картошку прошлогоднюю спрятали, закопали, немец не сыскал. – Андрюшка вздохнул было, но глаза его глядели весело, и видно было, что он рад мне до невозможности. – Живём помаленьку. Только немцы, дядь Лёша, грабят всех, обирают дочиста.

Он сделал руками такой движение, будто обчищал тушку неведомой зверюшки до костей.

– А у вас и брать‑то нечего, поди?

– Дак в том и дело! – всплеснул он руками совсем по‑взрослому. – У соседей последнюю козу свели, кормилицу. Из еды одна патока осталась. А они, веришь, еще и столовое серебро тянут! На что им то серебро, дядь Лёша? Не в развалинах же на серебре щи хлебать. И шторы сдёргивают, и ковры выносят. Куда им ковры, спрашивается? Куда стелить‑то собрались? Почему они такие жадные, дядь Лёша? – спросил Андрюшка, и в голосе его так и горело неподдельное детское недоумение. – Им же всё равно отсюда уходить. Отступать или в могилу.

Я хотел было ответить, да осёкся. Что тут ответишь ребёнку? А потом пробурчал:

– Фашист – он и есть фашист.

А ведь если по уму, по‑учёному разобраться – на самом деле фашисты не совсем фашисты. Это засело у меня в голове ещё с той, прежней жизни, где про всё это писали книжки да спорили до хрипоты. Фашисты‑то, если по букве разобраться, завелись в Италии, у Муссолини, в двадцать втором году еще. А эти, что сейчас лезут к Волге, жгут, вешают людей и обирают народ, – они немецкие национал‑социалисты. Нацисты, в общем. Политически другая порода, хоть и с одного гнилого корня.

Сами немцы, я знал, на «фашиста» обижались. «Это, мол, макаронники фашисты, а мы – национал‑социалисты!» А итальяшки, те, наоборот, пыжились: мы, дескать, фашисты настоящие, а не какие‑то там немецкие выскочки. Тьфу! Грызлись когда‑то Гитлер с Муссолини, делили, чья сволочь главнее. А нашим‑то что? Наша советская пропаганда всю эту нечисть скопом окрестила фашистами давно, когда само слово стало означать самое чёрное зло, какое есть на свете.

И правильно, по‑моему, окрестили. На кой‑ляд русскому бойцу в окопе разбираться, чем нацист от фашиста отличается, какие у них там доктрины да оттенки? Для него, для защитника, фашист – это тот, кто пришёл на его землю с оружием. Пускай там, в учёных книжках, разбираются, кто из вас какого пошиба. А моё дело простое – чтоб от тебя, гада, на этой земле и духу не осталось. Как ты там ни называйся.

Тем временем с площади донёсся глухой шум. Будто общий вздох большой толпы. Саян тихо позвал сверху:

– Алексей… там это… Ведут.

Андрюшка сцепил губешки, закусил, схватился за мой рукав.

– Сиди здесь, – сказал я ему. – Ни шагу наружу. Слышишь?

А сам поднялся к окну. Взял перископ у напарника, глянул.

К виселице повели первого. Это был седой старик в распахнутом изношенном пальто из драпа, под которым виднелась тонкая черная рубаха. Лицо изжелта‑бледное, изрезанное морщинами. Черная шляпа сбилась набок, но он её не поправлял.

На груди у него болталась фанерная табличка на бечёвке. Чёрной краской неровно было выведено одно слово: «Jude».

Еврей.

Шёл он медленно, оступаясь на битом кирпиче. Голову не опускал, глядел поверх толпы, и от этого спокойного, отрешённого его взора, словно от видимого прямо в воздухе луча воли и стойкости, мне сделалось не по себе.

– Старика за что? – тихо проговорил Саян, не отрываясь от своей щели. – Он и идти‑то еле силён.

Я не ответил. Да и что тут ответишь. Тем и не угодил. Кровью и происхождением. Для них и этого хватало.

В толпе кто‑то всхлипнул – и его тут же одёрнули. Баба прижала ладонь ко рту. Полицай прошёлся вдоль переднего ряда, заставляя поднимать головы: смотрите, мол, все смотрите, нечего зенки в пыль прятать. Отродье чертово…

Следом вывели второго. И вот тут сердце у меня сжалось. На нём была гимнастерка красноармейца, но без поясного ремня. Сапог тоже нет, вместо них на ступнях намотаны только грязные тряпицы. Он припадал на ногу, ступал с трудом, и голову держал низко, будто та налилась расплавленным, горячим свинцом. По тому, как избит и измучен он был, в один миг становилось ясно: его немцы пытали.

Я приник к перископу, вгляделся прямо в лицо, всё в кровоподтёках и синяках. И меня обдало холодком.

Чёрт!

Не может быть! Я всмотрелся ещё раз, до рези в глазах, надеясь, чтоб почудилось. Не почудилось. Я узнал его.

Это же…

Глава 6

Это был Федотов. Разведчик, мой боевой товарищ, с которым мы ходили за «языком».

Спасенный Краснов тогда сказал, что Федотова накрыло взрывом, – видать, зря тогда он принял его за мёртвого. Федотов, получается, все‑таки выжил. И вот теперь стоял здесь, на лавке под перекладиной, с петлёй на шее.

На площадь вышел немецкий комендант – этакий жирный пингвин в звании гауптмана. Где ж ты так отъелся на фронте? Видимо, недавно в России. Шинель внатяжку на брюхе‑глобусе, фуражка с высокой тульей. Рядом стоят полевые жандармы с бляхами на цепях поверх шинелей. И переводчик из местных, а на рукаве его белая повязка: стало быть, на немца спину гнёт, шкура.

Пленников уже выставили на лавку, накинули петли. Рук им не вязали – видимо рассудили, что куда им рыпаться, кто шевельнётся, вмиг получит прикладом под дых. И потом, кто тут станет сопротивляться, старик или пленник избитый в кровь? А всё‑таки я почувствовал, как от одного этого сжимаются зубы: показушно ведь хотят повесить с несвязанными руками, мол, смотрите, как мы сломили врагов.

Комендант принялся что‑то громко вещать, тыча пальцем в приговорённых. Наслаждался собой, своим голосом, своей властью над этой беззащитной толпой. Гавкал по‑немецки, а переводчик, нервно заикаясь, переводил на русский. Люди стояли понуро, опустив головы.

– Дядь Лёша, – послышалось сзади. – Что ж, так и будем с тобой глядеть, как их вешать станут?

Андрюшка. Не утерпел, поднялся наверх, хоть я и велел ждать внизу.

– Я тебе что сказал? – шикнул я, но без всякой злости. – Зачем пришел?

Речь коменданта всё тянулась. Жирный гад упивался собой, и это было нам на руку – каждая лишняя минута на счету.

– Эх, отвлечь бы их чем, – процедил я сквозь зубы, прикидывая.

Ведь с двумя десятками врагов у площади мне в открытую не сладить. Тут нужна суматоха, паника, чтоб они заметались, вовсе забыли про петли.

– Я могу, – подал голос Саян, до того молча наблюдавший в свое окно. – Зайду с той стороны. – Он ткнул тонким пальцем в оконный проём. – Там, за комендатурой, охрана жидкая. Пошумлю, гранатой брошу – все туда кинутся.

– Как же ты туда пройдёшь незаметно? – я закусил губу.

– А я проведу! – вдруг встрепенулся Андрюшка. – Я там обходной лаз знаю, между развалин. Никто и не приметит.

Может, план‑то и хорош, но рисковать парнишкой никак не хотелось. Да только иного выхода не было – время утекало. Секунда, минута – если ничего теперь же не предпринять, это будут последние минуты жизни Федотова.

– Ладно, – решился я. – Слушайте оба. Андрюшка, проведёшь дядю Саяна к той стороне – и сразу прочь. Саян, поднимешь панику, главное шума побольше. Гранату в охрану и сразу уходи, обойму отстрелял побыстрее и отходи, не геройствуй. Понял?

– Саян понял, – кивнул хакас, проверяя гранаты в подсумке.

– А ты, – я повернулся к мальчишке, – как проведёшь дядю Саяна, мигом возвращайся к площади, в толпу. Как поднимется суматоха, я начну бить из окна, отвлеку конвой. Тут и будет твой час: пробирайся к нашему раненому, к Федотову. Помнишь его? Гостили мы у Марфы с ним да Красновым.

– Помню, дядь Лёша!

– Хватай его за руку и тяни в развалины, вон туда, за дом. Только осторожно, в толпе скрывайся, чтоб не приметили. Авось повезёт.