Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 45

Краснов понял, что не догонит. Вскинул наган, на ходу прицелился. Раздался тихий хлопок, потом второй, третий. На бегу попасть в прыгающего, как заяц немца — дело почти безнадёжное, и все три пули ушли мимо. Разведчик замер, унимая дыхание, прицелился тщательнее — выстрел, и снова промах.

В этот миг он, верно, в сотый раз пожалел, что не выстрелил раньше. Да только раненого немца тащить на себе куда тяжелее, вот и хотел Краснов взять его целехоньким. Кто ж знал, что лейтенант окажется таким прытким и ускачет по завалам, будто горный козёл.

— Стреляй, Сотников! — крикнул Краснов обернувшись к разбитой хижине, где я сидел. — Стреляй!

Мой выстрел уже совершенно точно выдаст наше присутствие. Но если немец уйдёт, зная, что мы здесь, в безопасной для них точке пытались его поймать — выйдет ещё хуже. Всё это время я держал беглеца в перекрестии светлого кружка оптического прицела, медленно и аккуратно вёл за ним стволом, чтобы быть готовым выстрелить в любой момент. И вот палец выжал спусковой крючок карабина до упора.

К маузеру я уже привык, сжился, изучил все повадки этого оружия. У нашей трёхлинейки спуск тугой, усилие на крючке одинаковое до самого выстрела, и тот происходит будто бы чуть неожиданно, если не привык. У маузера же всё иначе: холостой ход выбирается легко, при малом усилии, а дальше нажим ступенчато нарастает — чуть продавил сильнее, и выстрел. Я называл это спуском с предупреждением: момент выстрела предсказуем, оттого и точность выходит выше, если привыкнуть да приспособиться.

Бах!

Беглец рухнул с простреленной ногой и заорал. В этой относительно тихой части города выстрел прогремел особенно громко, раскатился по развалинам, а теперь ещё и его истошный крик.

Федотов, наконец, выпутался из проволоки и побежал к Краснову. А я как сидел в своём укрытии, так и не шелохнулся — прикрывал сектор, продолжая наблюдать за обстановкой. С пленным и без меня, если что, управятся.

Разведчики подхватили раненого, спешно и не особо церемонясь, грубо поволокли в мою сторону. Благо лейтенант оказался не из тяжёлых — худощавый, жилистый, лет тридцати, с гладко зачёсанными светлыми волосами и тонким носом. Сейчас это холёное лицо было перекошено от боли и страха, светлые чуть ли не до прозрачности глаза затравленно бегали.

Поначалу он пробовал брыкаться, но, получив несколько жёстких зуботычин от Федотова, сразу обмяк и заковылял, припадая на простреленную ногу. Разведчики дёргали его так, что он порой подпрыгивал на здоровой ноге, а за ним по пыли тянулась струйка крови.

Этаким макаром и затащили его в укрытие.

— Перевязать бы надо, — выдохнул Краснов. — Не то издохнет, падла, и всё зря. Да и след оставлять будет…

Одной рукой ему приходилось ещё тащить лейтенантский портфель. Он протянул его мне:

— На, Сотников, понесёшь.

Я мотнул головой.

— У меня руки должны быть свободны. Сейчас тут жарко станет. Надо уходить подальше от машины, там его и перевяжем.

— Сдохнет ведь, — выдохнул Краснов. — Смотри, уже белеет, сволочь.

— Он сам по себе белый, — хмыкнул я. — Порода такая северо-германская. Если будем перевязки делать, задержимся. Уходить надо. Он может сдохнуть, конечно, ну а так мы сами всей группой сдохнем. Выбирай, сержант.

— Ну уж нет! — воскликнул старший. — Свою шкуру я на этого рябчика в жисть не променяю. Уходим.

Я пропустил их вперёд, сам же прикрывал тыл. Часто оборачивался, пятился, держа развалины на прицеле. Петляли мы по руинам долго, и вышли, наконец, на какую-то улочку, где стояли целые домишки. Жителей не видать. Привалили немчика к забору, усадили.

— Перевязочный пакет на этого гада еще тратить, — недовольно пробурчал Федотов, вскрывая обертку.

Впрочем, так он только выпускал пар, всё равно бы мы постарались остановить кровопотерю подстреленному, если б даже и не было пакета. Наскоро перевязав фрица, двинули дальше. Главное сейчас — уйти от машины подальше и залечь до темноты.

Улица была пуста, лишь одна пожилая женщина замерла у водяной колонки и смотрела на нас, как показалось, с осуждением.

— Да не спасаем мы его, мать, — буркнул в сердцах Краснов, явно тоже прочтя на её уставшем, изможденном лице с обвислыми щеками укор. — Пойми… он нам живым нужен, понимаешь?

Оправдываться он был не обязан, но горячка боя, видать, взяла своё. А женщина, наверное, и не думала осуждать — это мне и Краснову померещилось.

— Храни вас Бог, сынки, — тут же перекрестила она нас. — Храни вас Бог.

В выцветших её глазах стояли слёзы. Многое, должно быть, повидала она за эти месяцы. И понимала, как мы рискуем здесь, на земле, занятой фрицами. Оттого всё крестила нас вслед, пока мы не скрылись за углом.

Когда лаз докопали, Рудольфа стали нагружать другой работой — расчищать подвал, где усилили караул у выхода из трубы. Теперь там днём и ночью дежурили бойцы, стерегли лаз. На случай, если немцы узнают про этот тайный ход, держали наготове две связки гранат. Но Потапов сказал, что выделят и взрывчатку, чтобы заминировать всё по уму: появится враг — останется только замкнуть контакты. Заряд при этом надо было рассчитать так, чтобы разнесло сам лаз, а не подвал и уж тем более не дом. Сегодня ночью, как нам со сдержанной радостью сообщил лейтенант, как раз прибудут сапёры и сделают всё по военной науке.

Сели ужинать. Саян умудрился наварить какой-то похлёбки — из перловки и чего-то мясного, но не тушёнки. Каждому досталось по половнику, разделили на всех поровну. Выскребли котелки до звона.

— Ну, земеля, ну удружил, — Муха из Абакана подмигнул Саяну. — Из чего это ты так наварил? Бульончик-то будто мясной. Давненько я такого не пробовал, уж и думать забыл. Эх… Скрипачу не оставили… долго его нет что-то… когда уж он вернется со своей вылазки? Из чего супец-то, Хакас?

— Улуг коске поймал, — невозмутимо ответил Саян, задумчиво раскуривая трубку.

— Чего? — недоуменно переспросил Муха.

— Грязный зверь, — попыхивая трубкой, пояснил хакас. — Варить долго надо, кипятить долго. Но лучше грязный зверь, чем силы терять.

— Какой ещё грязный зверь? — встрял Морячок и обернулся к остальным. — Слышите, мужики? Никак наш Дерсу Узала кого-то подстрелил. Ха! И кого ж он тут добыл? Нет во всём Сталинграде дичи, разве что крысы одни.

Ваня хохотнул, кто-то разулыбался.

— Ну не крысой же нас накормили? — воскликнул, хихикая, тощий Сашок.

— Ха-ха! — разразились смешками, поддержали бойцы шутку, а потом вдруг замолкли. Поразмыслили, и улыбки вмиг сползли с их прокопченных лиц.

А Саян закивал:

— Долго варить надо, кипятить.

— Чего⁈ — Ванька аж согнулся, будто его скрутило в рвотном спазме. — Ты что, крысой нас накормил⁈

На миг повисла тишина.

— Эй, ты! Китаёза! Ты какого рожна сразу не сказал? — вскинулся Леший.

— Если бы сразу сказал, — невозмутимо проговорил Саян, — вы бы кушать не стали. А кушать надо. Для войны сила нужна.

— Вот ты крыса и есть, — Леший вскочил, готовый кинуться на Саяна.

— А ну остынь, — пробурчал Кузьма и тоже поднялся. — А по мне, так я бы ещё такой похлёбки умял.

Будучи мужиком крупным, сибиряк Бабаев страдал от скудной пайки больше всех, хоть Коровин при дележе и старался отсыпать ему лишку. Условно лишку, конечно, — лишнего-то тут отродясь не водилось.

— Ты не встревай, оглобля, тебя не спрашивали, — процедил Леший. — Сиди, хлебало не разевай.

Только Бабаев церемониться не привык, упрашивать на ответ его не надо было. Он молча врезал Лешему — кулак, что молот, впечатался уголовнику в челюсть. Леший отлетел, брякнулся о стену, сел наземь. Сначала хлопал глазами, не понимая, что стряслось, приходил в себя. А потом вскочил, выдернул из-за голенища заточку.

— Ах ты, сука! — прошипел он.

— А ну отставить! — резко окрикнул их появившийся в проеме Потапов. — Убери нож, Лешуков!

Леший замер, сплюнул, медленно опустил руку.

— Ну, мы ещё с тобой побазлаем, фраер дешевый, — процедил он, пряча заточку.