Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 37
Я встал. Двадцать пар глаз уставились на меня — молодые, иные некоторые совсем мальчишеские. Эти ребята прибыли в Сталинград буквально сегодня. Многие из них не доживут до конца недели. Я знал это. Знал и другое, чего не знал здесь никто: чем всё кончится. И от этого знания говорить было и легче, и тяжелее.
— Товарищи, — начал я. — Я не оратор, красиво говорить не умею. Скажу все как есть.
Я обвёл их взглядом, пытаясь будто бы зацепить каждого, накинуть нить.
— Сейчас тяжело. Не буду врать, что в тылу легче, чем на фронте. Немец прёт. Прёт на Сталинград, прёт на Кавказ, к нефти нашей тянется, к Волге. Газеты вы читали, сводки слышали. Отдали мы за лето много земли, до самой Волги откатились. И кажется иному из вас: всё, край, дальше отступать некуда, за спиной река, а за ней — вся Родина смотрит нам в затылок. Страшно. Я знаю, что страшно. Кто скажет, что на войне не боится, — тот либо дурак, либо врун.
Бойцы слушали, не шелохнувшись.
— А теперь скажу прямо: товарищи, ребята, мы победим. Победим — и точка. Здесь, в этом городе, в этих вот развалинах, мы переломим немцу хребет. Сталинград станет тем местом, где захлебнётся вся их сила. Они привыкли наступать, привыкли, что им всё нипочём, что бегут от них в каждом месте, в каждой стране. А тут — упёрлись. Тут они и встанут. Тут и начнётся их конец. Потому что за нами правда. За нами Родина, матери наши, жёны, сёстры, дети. А кому отступать некуда, тот дерётся так, что любого зверя одолеет. Немец это уже почуял. Под Москвой ему уже дали по зубам, отбросили от столицы. Думал, не повторится, а оно повторится. Здесь, на Волге, мы ему припомним и Москву, и всё остальное припомним.
Кто-то из бойцов сжал кулаки. Молоденький, конопатый, подался вперёд. Слушал меня так, что крепла между нами эта тоненькая ниточка.
— А отсюда, ребята, дорога одна — на запад. Сегодня мы держим дом, завтра отобьём улицу, послезавтра — квартал. А там и погоним немца, и через всю нашу землю, до самой границы погоним, а после проводим и до их логова. Я вам так скажу: будем мы ещё в Берлине. Своими сапогами по их мостовым пройдём. Победа будет за нами, товарищи.
Я сел. В блиндаже стояла тишина, а потом конопатый паренёк хлопнул в ладоши, за ним другой, и вот уже все били ладонью о ладонь — несильно, чтоб наверху не услышали, но искренне.
Даже Прохоров на миг растерялся, не зная, как быть. Потом спохватился, поднялся:
— Ну вот, товарищи… э-э… Собрание объявляю закрытым.
Я поймал взгляд ротного Иваненко, он едва заметно кивнул. Мол, неплохо, товарищ Сотников. Очень даже неплохо.
Глава 16
После собрания к нашему ротному потянулись другие командиры из батальона — разбирать пополнение. Откладывать такое важное дело до утра никто не хотел, потому что вновь прибывшие бойцы были самым ценным для обескровленного батальона. Командиры здесь и сейчас, с одного короткого быстрого взгляда, оценивали, кто есть кто: кто трусоват, а кто в бою до последнего стоять будет.
Оно ведь как тут, в Сталинграде, выходило? Как ни парадоксально, а трусы в этих окопах жили недолго. Спрячешься, забьёшься в нору, прильнешь к земле — и рано или поздно тебя именно в этом месте всё одно накроет снарядом или бомбой. А кто огрызается да отпор даёт, того враг и сторонится, обходит, и глядишь — выживешь, отобьешься. Только характер ведь не переделаешь. Всяких бойцов хватало, и заградотряд уже нередко отлавливал тех, кто пятился к переправе. Большую часть из них, конечно, возвращали назад.
И сейчас командиры старались сразу выхватить себе бойцов посправнее — рослых, крепких, чтоб с виду молодцы.
Потапов подошёл к Иваненко:
— Товарищ капитан, нам бы тоже пополнение урвать.
— Я уже весь свой лимит исчерпал, — поморщился явно ожидавший такого вопроса Иваненко. — Сколько роте положено, столько и взял.
— Ну хоть пару человек, товарищ капитан…
— Ладно, — хмыкнул тот. — Выбирай тогда двоих, пока еще всех не растащили. С комбатом я… как-нибудь сам улажу.
Он махнул рукой, явно ничего хорошего не предвкушая.
— Вот этих возьмём, — потянул я Потапова за локоть, пока он озирался, оглядывая новеньких.
Я указал на двоих, что стояли в сторонке, держась особняком. Один неторопливо курил трубку, второй глядел исподлобья, зыркаяя на всех, будто затаил на белый свет обиду. Возрастом оба были отнюдь не комсомольцы, как-то затесались на наше собрание — видать, согнали сюда всё маршевое пополнение разом до кучи, чтоб не разбредались да послушали комсорга, ну и меня.
— Ты что, Сотников? — удивился Потапов, понизив голос. — У этого, гляди, взгляд какой волчий. Явно на советскую власть обижен, и руки все в наколках. Урка он, а не боец. А второй — не пойму, казах, что ли? Нет, казахи повыше будут. На китайца смахивает, мелкий. Да ещё и старый.
Не стану же я Потапову объяснять, что в людях разбираюсь и на мой опытный глаз из этих невзрачных, не выдающихся ни плечами, ни статью мужичков выйдут бойцы поспособнее иного здоровяка. Один из них сиделец, это да. Но взгляд его всё говорит куда честнее анкеты — фашиста грызть будет, зубами рвать. Хотя по вопросам дисциплины, чую, еще намается с ним лейтенант.
А второй красноармеец — мелкий и по возрасту совсем не пацан, это всё верно, но рядом, прислонённая к стене, стояла винтовка-трехлинейка старого образца, тысяча восемьсот девяносто первого года. Я узнал её по длине — была она длиннее наших мосинок тридцатых годов модернизации. Знал я и то, чего отсюда не разглядеть: прицел у неё размечен в старых шагах, а не в метрах, и ствол без поздних доработок. Но винтовка добрая, безотказная, и коли человек с ней не расстаётся, значит, опытный хороший стрелок.
— Пойдёмте-ка, переговорим с ними, — сказал я. — Там и решим. Решите, то есть.
— Ну, добро, — буркнул лейтенант.
— День добрый, — я подошёл первым к тому, что со старой винтовкой.
Тот, не вынимая трубки из зубов, проговорил:
— Бери нас, командир. Нас никто брать не хочет.
— Я не командир. Вот командир, — кивнул я на Потапова. — А что, отец, как же тебя в таком возрасте призвали?
— Добровольцем пошёл, — сказал он, и слышен был заметный акцент.
— Со старой винтовкой, гляжу? — спросил я, кивнув на оружие.
— Со старой, — кивнул тот. — Мне такая привычнее.
— Охотник, значит.
— У нас в Хакасии, считай, каждый охотник, где тайга есть. Тайга много, степь много, охотник — тоже много.
Хорошо разложил, не поспоришь.
— Так ты из Хакасии?
— С Таштыпского района.
Потапов сдвинул фуражку на затылок, наморщил лоб.
— Хакасия? Это что ж за Сибирь такая? Это где-то на Кавказе, вроде, нет?
— Эх, — вздохнул боец. — Никто не знает нашу маленькую область. На юге Красноярского края она притаилась, у предгорий Саян.
— Поступаете в моё распоряжение, — сказал Потапов. — Только служба у нас, сразу скажу, не сахар. Держим дом на нейтральной полосе.
— Дом — значит, дом, — кивнул хакас.
— Как звать?
— Красноармеец Саян. А фамилия моя — Чаптыков.
— Имя-то у тебя какое, — хмыкнул Потапов. — Под стать горам.
Лейтенант поднялся и переключился на второго.
— Ну а вы, красноармеец, что молчите? Расскажите о себе.
— О чём начальнику доложить? — зыркнул тот исподлобья. — Я вам не товар на ярмарке. Хошь — бери к себе во взвод, не хочешь — твоё дело.
— Как вы с командиром разговариваете? — нахмурился Потапов. — И тыкать перестаньте! Вы эти свои лагерные замашки бросьте. Отбывали?
— Было дело, — усмехнулся тот, краем рта. — Своё оттрубил. Теперь жизнь другая.
Потапов наклонился ко мне, зашептал на ухо:
— Нет, этого точно брать не будем. Хлебнём с ним горя.
— Бери, лейтенант, — тихо сказал я. — Не больно-то выбирать приходится. Глянь, кто остался — пацаны зелёные, в первой же атаке полягут. А этот битый, тёртый, такой в бою дороже двоих.
— Ну ладно, — хмыкнул командир. — Под твою, так сказать… — он замялся, видно, хотел сказать «под твою ответственность», да осёкся.