Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 261

Мать когда‑то говорила ему:

– Руди, ты мягкий и добрый человек. Но весь в отца. Вас обоих лучше не доводить.

Что именно она имела в виду, Рудольф тогда не спрашивал. Да и не слишком верил – просто хотела мама похвалить, а вышло как‑то странно и не очень понятно. Теперь, пожалуй, он понял, о чём это она.

Отец бы удивился.

Рудольф сдал карабин. Подошедший жандарм снял с рядового ремень и забрал каску.

– Следуйте с нами, – приказал Штольц.

Повели его через двор, к машине. И по дороге Рудольфа всё больше занимала одна тревожная мысль. О том, что его забрали, в доме Потапова никто не узнает. Исчез человек и исчез. Подумают, убили. Или сбежал. Сообщить бы им, да как теперь сообщишь…

– Герр зольдат! Гельд! (Господин солдат! Деньги!)

Наперерез конвою, придерживая съехавший на глаза картуз, нёсся чумазый мальчишка.

– Дяденька! А деньги⁈ За десять чисток не заплатил, а сам уезжать собрался⁈

– Меня задержали, оборванец, – отозвался Рудольф с самым отчётливым презрением, какое был способен изобразить. – А ты со своими медяками лезешь.

– А кто ж заплатит‑то? – не унимался мальчишка, семеня рядом.

– Когда выпустят, тогда и заплачу.

– А когда выпустят?

– Скорее всего, никогда. Пошёл вон!

Рудольф даже замахнулся, примериваясь отвесить подзатыльник, но мальчишка ловко увернулся, будто ждал подвоха.

Отыграно всё было так, что ни одна душа во дворе не усомнилась. Прислуга клянчит своё, солдат его гонит. Дело привычное. Платили чистильщику сапог немцы не всегда, а то и вовсе награждали вместо монеты тумаком. Такова была порода «победителей», считавших себя самой культурной нацией в мире.

Странное дело, подумал Рудольф. Убивать сослуживцев меня совесть не гложет. А обидеть пацана, пусть и понарошку, отчего‑то с трудом рука поднялась.

Его усадили в машину, всё так же между жандармами, и увезли.

Андрюшка долго смотрел вслед. Потом почуял на себе взгляд и обернулся. У крыльца стоял полковник. И смотрел он не вслед машине, а прямо на мальчишку.

Андрюшка свою роль не забыл: скривился, шмыгнул носом и плюнул вслед уехавшему автомобилю, будто по‑своему проклял. Полковник постоял ещё немного, развернулся и ушёл в здание.

Из дома Потапова Андрюшка вернулся сюда только вчера. Таскал воду на кухню за миску горячего, подносил дрова к печам и по‑прежнему начищал сапоги. И смотрел.

В дом Потапова мы вернулись втроем. Я, Леший и Ванька, а пленного Вилли нельзя было тащить с собой. Если потом придется его обменивать на Пьетро, немец не должен знать про секретный лаз. Оставили его в надежном, как мне казалось месте.

И вот мы дома. Нас обнимали, тискали, хлопали по плечам. За Ваньку я даже испугался – ему после плена и побоев лишний раз рёбра трогать бы не следовало. И вот спасенного Морячка сгребли в охапку и уже собрались качать, но он отбился, ругаясь и смеясь одновременно. Леший от объятий пятился бочком, словно от чумы, однако достали и его. И тогда даже он, не выдержав, принялся скалиться во весь рот.

– А итальянец наш где? – опомнившись, спросили сразу с нескольких сторон. – Неужто?..

– Живой, – ответил я. – Ранен только здорово. В надежном месте.

Подробностей всем не стал рассказывать, разве что Прохорову доложу.

За наше отсутствие у Дома тоже приключились потери. В ходе очередной атаки убило двоих: Дубовика, который вечно выменивал махорку, и молчаливого пулеметчика Кравцова, который то и дело хвастался своей серебряной трофейной ложкой. Обоих схоронили ночью во дворе, прямо у стены, рядом с теми, кого дом уже потерял до них. Там уже образовалась маленькое кладбище Дома Потапова.

Мы помолчали, сняв шапки, а потом пошли в общий зал. У лестницы меня и перехватил Прохоров. Стиснул руку в своей, тряс и несколько секунд разглядывал с головы до ног, словно проверял, всё ли на месте.

– Живой, чертяка. Ну, здравствуй. Отсыпайся, завтра пойдёшь к ротному в командный пункт. Приказано явиться, как объявишься.

– Иваненко?

Лицо Прохорова сразу изменилось.

– Убило Иваненко.

Мы снова помолчали.

– Новый теперь у нас ротный, – продолжил Прохоров, и в глазах у него вдруг появилась хитринка. – Вот он на тебя посмотреть и хочет.

– Кто?

– Увидишь. И группу свою снайперскую прихвати всю. На неё тоже поглядеть желают.

Группа моя, к счастью, тоже была уже дома. Алия, Гришка Демидов и Саян Чаптыков после того, как прикрыли нас из заброшенной школы, благополучно отошли под шумок, до темноты пересидели в развалинах и прошлой ночью вернулись через лаз. Все трое целые.

Алия при виде меня расплылась в улыбке, но тут же сделала строгое лицо. Гришка вцепился в руку обеими ладонями и тряс так, будто я отсутствовал не пару суток, а полгода. Саян только кивнул и произнёс своё неизменное:

– Однако, хорошо.

В переводе с саяновского это означало длинную и чрезвычайно прочувствованную приветственную речь.

На следующий день утром к нам явился гость. Пришел через траншею, что связывала дом с нашими позициями.

– Товарища Сотникова можно? – раздалось от лестницы. – Скрипача мне бы.

У входа стоял молодой мужчина в штатском и с фотоаппаратом на груди. Коротко остриженный, гладко выбритый. Лицо казалось знакомым, только я никак не мог понять, откуда. Будто видел когда‑то, но очень давно.

– Не узнаёте, – огорчился он. – А ведь мы встречались, товарищ Сотников. Хутор Цыганская заря, вы в госпитале были, а мы концерт давали… Я на аккордеоне аккомпанировал артистке Звягинцевой.

Тут я, наконец, вспомнил.

Точно! Ухажер певицы, Виолетты Звягинцевой. Сильно он изменился, где же стрижка с бриолином, усики актерские, манеры аристократические? Нет всего этого.

– Вот так встреча. Ты каким ветром здесь, артист?

– Спецкор, – с заметной гордостью ответил он. – «Сталинградская правда». Редакция направила меня сюда, в Шестьдесят вторую. Мне материал про снайперов поручили. Про вашу группу и про вас, если позволите.

– Давай на «ты»… С каких это пор ты газетчик?

– А я с газет и начинал. До филармонии два года в районке проработал. Аккордеон потом вот меня увёл на музыкальную стезю. – Аркадий было улыбнулся, но улыбка быстро исчезла. – Попросился на фронт. Правда, вот, штатским пока.

– С чего вдруг? Бронь была, филармония, концерты. Живи себе.

Он замялся и машинально повертел фотоаппарат.

– Да это дело такое… Из‑за Виолетты Сергеевны, если честно. Я ведь ей предложение сделал, товарищ Сотников. Руки официально попросил. А она отказала.

Я ничего не сказал, будто меня это ни на какие мысли и воспоминания и не наводило.

– Только вы не подумайте, она не смеялась. Наоборот, очень спокойно сказала. Трудно, говорит, Аркадий, уважать мужчину, который держится за бронь, когда другие воюют. Я и решил: вернусь с фронта, докажу, что не хуже других, тогда, может, согласится.

Он посмотрел на меня с такой искренней надеждой, что мне сделалось неловко.

– Как думаете? – добавил он.

А у меня имя Виолетты отозвалось внутри неприятно близко. Я сунул руку в нагрудный карман. Там, всегда со мной, лежал бязевый платочек с вышитой синей буквой «В». Я нащупал его сквозь ткань немецкого кителя.

– В окопы бы тебе, Аркаша, – сказал я. – Раз уж решил доказывать.

– Так ведь и о тех, кто в окопах, кто‑то должен народу трудовому рассказать, – серьёзно ответил он. – Не всем же оружием работать. Можно и пером пользу приносить. Я после одного случая окончательно решил.

– Да? И какого?

Спросил я, правда, всё‑таки с некоторой ехидцей, хотя и настраивался держаться ровно. Аркадий, впрочем, этого не услышал. Задумавшись уж слишком крепко, он молчал.

– Вы не слышали? Бригады нашей больше нет.