Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 247

– Брат? – Гюнтер посерьёзнел. – Где?

– Русские диверсанты убили.

– Здесь? – Оба напряглись разом, и рыжий Маттиас непроизвольно оглянулся на развалины. – В Сталинграде?

– Конечно, нет. – Я усмехнулся. – Не здесь. Южнее, там ещё.

Названий я избегал, чтобы не произнести их привычно, а вот другие слова, пусть и самые простые, выходили у меня легко, и я сам этому дивился. Короткие фразы я выговаривал чисто, практически без акцента, и где тут была моя заслуга, а где заслуга прежнего хозяина этого тела, я не знал. Языки вообще штука неровная: один человек за полгода начинает болтать, как местный, а другой всю жизнь зубрит и всё равно в нужный миг двух слов не свяжет. Похоже, кому‑то из нас двоих, мне или Сотникову, с этим повезло, а может, повезло нам обоим сразу.

– Сочувствуем, – кивнул Гюнтер. – Держись, камрад.

И Маттиас, потянувшись через борт, похлопал Вилли по плечу.

Вилли вздрогнул всем телом. Он, видно, решил, что его опять станут тянуть из машины, и по глазам было видно, как ему хочется заорать: помогите, спасите, я тут не с ними. Он даже сморгнул набежавшие слёзы. Но смолчал. Молоток.

Вот уж кого я хвалить не собирался, так это фашиста. А этого похвалил, хоть и про себя. Что, впрочем, ничего для него не меняло. Про себя же я давно решил, что, как только надобность в нём отпадёт, Вилли уйдёт вслед за остальными немцами, с которыми я повстречался в этом городе. В ад и в рай я не верю, а куда они все уходят, ещё не придумал. Куда‑то очень далеко, на самое дно забвения, откуда нет хода.

– Сам‑то откуда? – Гюнтер тем временем взялся за меня. – Говор у тебя чудной.

– Из Остфрисланда.

– А‑а, – протянул он, и Маттиас понимающе усмехнулся.

Восточная Фризия лежала у самого Северного моря. Там ещё крепко держался местный нижненемецкий говор – платт, и даже привычный литературный немецкий у уроженцев края звучал иначе. Для моей легенды место подходило как нельзя лучше: странное произношение можно было списать на этот непривычный для остальных областей говор.

– То‑то я слышу, жуёшь слова, – хохотнул Гюнтер. – У нас в роте был один с вашего болота. Спрашивают его в дозоре: где противник? А он: русских не видал, зато корова за оврагом ходит недоеная, непорядок.

Маттиас заржал, хотя байку эту слышал, судя по всему, раз двадцать. Посмеялся и я, смеяться проще, чем разговаривать.

И понеслось. Эти двое, застоявшись в карауле, обрадовались свежим ушам и засыпали меня вопросами и байками вперемешку: про снабжение, про то, что творится в тылу, про какого‑то фельдфебеля из их роты и про паёк. Половину слов я попросту не понимал, беглая солдатская трескотня – это вам не короткие фразы, тут никакая Фризия не спасёт. Я улыбался и кивал, хмыкал в нужных, как мне казалось, местах, вставлял своё «йа» и «найн». И с каждой минутой во мне росла уверенность, что сейчас один из них сощурится и спросит что‑нибудь этакое, на что кивком не ответишь.

Гюнтер полез в нагрудный карман, достал портсигар и протянул мне мятую сигарету:

– На вот. Хоть вы и тыловые, но угощу.

В этой жизни я не курил, и проверять горло табаком на глазах у двух окопных куряк было чревато. Но и отказываться нельзя. На фронте курили все. И ни один фронтовик не откажется от халявной сигареты.

Я взял сигарету, размял её пальцами, с уважением понюхал и сунул за ухо.

– После поста, – сказал я, размышляя, как же мне от них отвязаться от греха подальше.

– Во, – крякнул Гюнтер и толкнул рыжего локтем. – Учись, Маттиас. Человек правила соблюдает. Это мы с тобой смолим на крыльце, как последние…

Договорить он не успел.

– Бог мой! – грянуло сбоку. – Это же ты!

Через двор к нам широким шагом шёл долговязый солдат, и по одной его походке я узнал Рудольфа ещё издали. Сиял он так, будто выиграл билет домой.

– Глазам не верю! Сколько лет прошло! – Рудольф сгрёб меня в объятия, затряс за плечи и, не давая никому опомниться, зачастил: – Парни, да мы с ним вместе учились! Гимназия в Ростоке, лучший выпуск. Помнишь Виттмана, нашего математика? И старика Бауэра?

– Виттман! – подхватил я и засмеялся. Смех снова выручал меня.

Рудольф продолжал сыпать именами и мелочами из выдуманного прошлого, не оставляя караульным места для вопросов. Со стороны всё выглядело именно так, как должно выглядеть при случайной встрече двух старых школьных приятелей.

Я обнял его в ответ, и, пока мы хлопали друг друга по плечам, голова Рудольфа оказались у самого моего уха.

– Подыграй мне, – шепнул он одними губами. – Эти двое очень дотошные. Возможно, их послали вас прощупать.

Вот оно, значит, как. Никакой это был не скучающий трёп. Эти двое, с их байками, сигаретами и вопросами вперемешку, проверяли нас.

Я скосил глаз на особняк. В оконном проёме второго этажа, где не было стекла, стоял человек. Прямой, как палка, твердый и сухой, как перевяленная вобла, и даже с такого расстояния было видно серебро на его погонах. Полковник.

Стало быть, вот он какой, Лангенау, хозяин этого дома и охотник на наш дом. Я видел его раньше лишь раз, через оптический прицел, а теперь смог разглядеть каждую черточку на лице.

И тогда всё сошлось. После вчерашнего побега, после пятерых убитых, здесь все были на взводе. А тут во двор въезжает машина, и из неё почти что никто не вылезает, один только Мясник. После долгой дороги водитель и пассажир первым делом выбираются размять ноги, а мы сидели, как пришитые. Полковник заметил эту странность и отправил этих двоих поболтать.

– Как твои дела, Рудольф⁈ – воскликнул я.

Мы всё переговаривались и будто бы невзначай отошли в сторону, а уж там я улучил момент и шепнул:

– Наш человек внутри. Пришёл за Иваном.

Рудольф на мгновение окаменел, а потом отстранился и заулыбался во весь рот.

– Идём, идём, расскажешь! – Он потянул меня еще дальше в сторону. – Парни, я заберу его на пару слов? Мы с ним с одной парты!

– Забирай, – махнул Гюнтер, и они с Маттиасом побрели вдоль здания. Гюнтер уже травил на ходу какую‑то байку, а рыжий у поворота за дом всё‑таки обернулся и ещё раз, напоследок, обвёл глазами кюбельваген и застывшего за рулём Вилли. Поглядел и отвернулся.

Подозрительность их сошла на нет благодаря Рудольфу, и проверять тут стало нечего.

Мы встали с Рудольфом поодаль, у стены, и принялись изображать приятельскую болтовню. Сами же вполголоса цедили совсем другое и глядели каждый в свою сторону: он на подходы, я на центральный вход в дом и на кюбельваген с застывшим шофером.

Ожидание потянулось дальше.

Вилли сидел за рулём изваянием, и только кадык его ходил вверх‑вниз. Дверь штаба оставалась закрытой. Где‑то там, за этой дверью, Пьетро оставался один на один со своей ролью, и помочь ему я никак не мог. Оставалось только стоять тут, скалиться в якобы приятельской беседе и стараться не выдать нас раньше времени.

Рудольф рядом рассказывал что‑то смешное, судя по лицу, и сам же смеялся за нас двоих. А глаза его, как и мои, раз за разом возвращались к двери и были абсолютно серьезными.

Лангенау отошёл от оконного проёма и опустился в кресло.

Тревога, поднятая застывшей машиной, улеглась, хоть и не до конца. Один из комендантской команды опознал в пассажире своего приятеля и обнимался с ним посреди двора. Фогель. Темная лошадка, как говорил Рейнгардт. Но после того, как Фогель пресёк побег пленного русского, полковник проникся к нему некоторым уважением. Лангенау усмехнулся собственной мнительности. С чего он вообще в них усомнился? В конце концов, рассудил он, вряд ли Мясник из Гамбурга позволил бы привезти себя сюда на угнанном автомобиле, под конвоем русских диверсантов. Мысль была нелепа, и он отогнал ее.

– Позвольте, герр оберст.

Лангенау поднял голову.

Из своего угла, из‑за маленького письменного стола, поднялся адъютант. Гауптман Отто Крюгер редко подавал голос сам, без обращения к нему, и полковник от неожиданности даже не сразу вник в слова.