Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 246

Я всё же мельком посмотрел на фото. Наверное, у Мюллера тоже была мать. Может даже быть, что её фото он возил с собой. Но стоило бы из‑за этого жалеть мучителя?

Этот же малый сидел за баранкой, так что…

– Переведи ему, – сказал я Пьетро, кивнув на Вилли. – Хочет жить, пусть помогает. Водителя в штабе знают в лицо, а Мясника вряд ли кто‑то там видел. Он нас повезёт.

Пьетро перевёл, и Вилли закивал. Я смотрел на него и понимал, что вот он, самый ненадёжный узел всего плана. А заменить его мы не могли.

– И вот ещё что, Петруха. – Я отвёл Пьетро в сторону. – Самое главное. Ты должен убедить их, что с Ванькой ты работаешь один. Наедине. Иначе ничего не выйдет. Как ты это сделаешь, придумай сам, ты у нас артист. Обыщут тебя там или нет, я не знаю, не в курсе их порядков. Так что, если оружие у тебя заберут у входа, должно остаться хоть что‑нибудь.

– Останется. – Пьетро вытащил из‑за пазухи маленький пистолет, трофейный «вальтер», плоский и короткий. – И нож припрячу.

Он сунул пистолет за голенище и потопал ногой, проверяя:

– Не видно?

– Все хорошо.

Когда снимали форму с Мюллера, он вдруг очнулся. И первым, что увидел, была финка Лешего в нескольких сантиметрах от лица. Дальше произошло то, чего я, признаться, не ждал от человека при его ремесле. Мясник из Гамбурга заскулил. Он хныкал и хрюкал разбитым носом, сучил ногами и что‑то частил по‑немецки, и Пьетро, не отрываясь от пуговиц, перевёл с презрением: просит, мол, не убивать, обещает всё рассказать и помогать. Леший, не меняясь в лице, пнул его сапогом в челюсть, и скулёж перешёл в мычание. Стащили мы с него всё, до нательного белья, и скоро он лежал на дороге белый, дрожащий, и всё пытался прикрыть руками живот, будто ждал ножа именно туда.

– Кончу по‑тихому, – сказал Леший, глядя на него сверху. – Только не тут. Крови на дороге быть не должно, следующая машина‑то не слепая. Утащу его к тем троим.

Он кивнул на развалины за дорогой. Там лежали унтер и двое солдат полевой жандармерии, расчёт этого самого поста, снятый нами накануне ночью. Леший ухватил Мюллера за волосы, поднял, как мешок, и поволок туда.

Пока его не было, Пьетро быстренько переоделся, и теперь посреди дороги стоял фельдфебель, прикомандированный к тайной полевой полиции, с ленточками в петлице и кожаным чемоданом у ног.

– Ну вылитый фриц, – кивнул я. – Чем не Мясник из Гамбурга.

Леший вернулся минут через десять, вытирая финку о тряпицу.

– Добил? – спросил я.

– Почти… – он спрятал финку за голенище. – Помрёт скоро. И смерть у него будет непростая.

– Ты что, оставил его живым?

– Сотню порезов нанёс. Неглубоких. Он теперь кровью изойдёт, а кричать не сможет, я позаботился.

– А если не изойдёт? – уточнил я.

– Тогда ему же хуже. – Леший посмотрел на меня спокойными глазами. – Будет его бросать то в жар, то в холод, а потом всё равно сгниёт заживо, среди тех же трупов. Нож я макал в сталинградскую кровь.

– Какую?

– Трупную…

Я помолчал, потому что жестоко это было, что говорить. Только жалости к Мяснику во мне не было ни капли.

– Заслужил, – сказал Леший, будто прочёл это по моему лицу. – Эта паскуда заслужила больше. Куда больше, Скрипач. Столько мук у меня для него не нашлось.

Я только только кивнул, потому что возразить было нечего, да и не надо было.

А потом поправил каску, сел на заднее сиденье кюбельвагена и упёр ствол парабеллума в спинку водительского сиденья, ровно туда, где был позвоночник Вилли. Шофер это почувствовал и глотнул воздуху. Пьетро занял место рядом с ним, поставил чемодан в ноги и поглядел на меня через плечо. Лицо у него было на удивление спокойное, даже чуть скучающее, будто у человека, который едет на привычную работу.

– Аванти, пополо, – сказал он одними губами.

Шлагбаум подняли. Вилли вёл машину, вцепившись в руль, и на каждом ухабе я чувствовал, как каменеет его спина. Миновали первый поворот, потом второй. У ворот штабного двора часовой поднял руку, глянул на Пьетро, на бляху, на водителя и махнул: проезжай. Вилли сглотнул. Я вдавил ствол сильнее, чтобы, чтобы даже не думал никого на помощь позвать.

Впереди показалось крыльцо, там уже стоял коренастый майор с перебитым носом и обветренным лицом. Кюбельваген подкатил к особняку и остановился.

Глава 9

Кюбельваген, правда, пришлось заглушить. Машина, тарахтящая под окнами штаба без всякого дела, вызвала бы вопросы. Но вылезать из неё я водителю запретил. Вилли сидел, вцепившись в руль, будто в спасательный круг. И так он сидел не только опасаясь того, что нас в любой момент раскроют. Ещё на подъезде, за квартал до штаба, я перегнулся через спинку и привязал к его поясному ремню тонкую проволочку, а конец её пропустил вниз и назад.

– Мина под кузовом, – сказал я ему. – Провод на взрывателе. Дёрнешь телом, полезешь отвязывать или попробуешь сбежать, и мы взлетим на воздух. Сиди ровно, и, может, доживёшь до вечера.

Никакого заряда под кузовом, понятно, не было. Такую работу я бы в одиночку и не соорудил, тут нужны были руки Ваньки, а ещё лучше – нашего сапёра, Кривошеина. Проволочка была чистым блефом. Только проверить это Вилли не мог, ведь пока он был связан и лежал лицом вниз на дороге, мы вполне могли устроить минную ловушку. Малодушный Вилли безоговорочно поверил. Он сидел ни жив, ни мёртв, потел и бледнел, и руки будто прикипели к рулю. Пьетро ушел, а мне необходимо было ждать. Ждать спокойно, будто я даже скучаю. Пять минут, десять… А потом к нам подошли двое.

Караульные с внешнего кольца охраны шли вразвалочку. Первый был высокий, с чёрной, как у пирата, резиновой повязкой на левом глазу. Единственный его глаз глядел на мир бодро и с нахальцей. Второй, пониже, был рыжий с белой кожей и лицом в оспенных рытвинах. Глаза у него смотрелись настолько бледными, что казалось, будто их присыпали мукой.

– Привет, – кивнул одноглазый, останавливаясь у кюбельвагена. – Закурить не найдётся?

Вилли молча помотал головой, продолжая сидеть истуканом.

– Найн, – ответил я без всякого выражения, словно мне лень было даже открывать рот.

– А чего вы тут сидите? – спросил рыжий, облокотившись на борт. – Вылезайте, покурим.

Только что они попытались стрельнуть курево у нас, а теперь вот звали подымить. У приезжих, кто‑то то и дело бывает поближе к складам, сигареты водились сносные, а чем ближе к передовой, тем хуже было с куревом. Скоро у них тут не будет не то что сигарет, а и хлеба. И это самое «скоро» я приближал всеми силами.

Вилли опять помотал головой.

– Он что, глухой? – спросил одноглазый, обращаясь уже ко мне.

Я пожал плечами и хмыкнул, мол, не до вас.

– Какие неразговорчивые парни, – скривился рыжий.

– А, я понял. – Одноглазый хохотнул. – Они считают нас грязью, Маттиас. Тыловые господа приехали, а мы для них, вроде как, землекопы из траншей. Верно говорю? Сидят в своей машине, чтобы об нас не испачкаться.

– Ну конечно, – подхватил рыжий Маттиас. – Сами пороху не нюхали, а нос воротят.

И тут Вилли не выдержал.

– Извините, – выдавил он. – Я ничего такого не думал. И не говорил.

– О, гляди‑ка, Гюнтер! – обрадовался Маттиас. – А малый не глухонемой. Ну так вылезай, чего ты в руль вцепился? Постой с «землекопами», не обляпаешься.

Одноглазый Гюнтер, развеселившись, распахнул водительскую дверцу и потянул Вилли за рукав. Вилли вцепился в руль обеими руками, вжался в сиденье и замотал головой так, что каска съехала на глаза.

Проволочка на поясе натянулась, как струна на гитаре. Пора было вмешиваться.

Я распахнул свою дверцу и вылез. Крыша у нашего кюбельвагена была тентованная, бока открытые, и всё наше общение шло на виду, как на сцене.

– Оставьте его, парни, – сказал я, обходя машину и уводя обоих от борта. – У него настроение ужасное. Брат у него погиб. Недавно. Вот и не хочет теперь курить…