Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 244

– Я вас не понял.

– Спрошу немного по‑другому и прямо. Оставить вам его калекой или мертвецом?

Спросил это Мюллер так, будто предлагал выбрать между вырезкой и корейкой за прилавком. Шмидт помолчал.

– Как вашей душе будет угодно, – сказал он наконец. – Вернее, не вашей. Вы очень воспитаны и интеллигентны, фельдфебель Мюллер. Как будет угодно душе Мясника из Гамбурга. Ведь именно он в вас сидит… Мясник из Гамбурга. А звучит это весьма недурно.

– Вы мне льстите. – Фельдфебель чуть улыбнулся. – Прозвище это дали мне на фронте несколько лет назад, в самом начале войны.

– Но, согласитесь, оно вам нравится, – заметил майор. – Я же вижу.

– Не буду отрицать, – охотно согласился Мюллер.

Шмидт исподволь разглядывал его. Ничего страшного в фельдфебеле не было. Среднего роста, спокойный, с усталым смуглым лицом, покрытым красноватыми пятнами. Будто обычный бюргер, который никак не мог привыкнуть к вечной дороге. Пожалуй, легко было представить его коммивояжером или же хозяином пивной.

Они вошли в дом и направились к ведущей вниз лестнице. Третий человек, в форме рядового, остался в машине вместе с водителем. Фельдфебель, уходя, бросил ему через плечо короткое приказание, и тот кивнул.

– Должен вас предупредить, – сказал Эрих Шмидт на ходу. – Объект, с которым вам предстоит работать, очень опасен. И хитёр. Буквально вчера он устроил побег. Их было двое, но придумал всё он, я в этом уверен. Они вырвались из камеры, в итоге убили пятерых солдат и ранили ещё троих. Сокамерник его погиб при побеге, а этот жив. И молчит. Молчит, несмотря на побои. Вся надежда на вас, фельдфебель, но повторяю: это очень опасный человек. Хоть и выглядит молодо.

– Молодо? Подросток?

– Нет. Молодой мужчина. Крепкий.

– Жаль, – тихо проговорил Мюллер, словно перед его носом закрывался желанный магазин. – Подростков у меня ещё не было.

Шмидт покосился на него и промолчал.

Спустились в цоколь. Пол здесь был гулкий, холодный. Цоколь не отапливали, дрова берегли для верхних комнат, а для пленников, которых тут держали, никто не собирался стараться. У одной из дверей, обитой железом, стояли сразу двое часовых, и Шмидт кивнул на эту дверь:

– Мы пришли.

– Хорошая температура здесь у вас, – поежился фельдфебель, потянув носом. – Для работы самая подходящая. И для сохранности тела подходящая.

– Тела? – переспросил Шмидт.

– Когда я закончу, вы же не собираетесь закапывать его сразу. Неужели не подумали? Тело надо выставить, герр майор, на общее обозрение. – Мюллер посмотрел на него с лёгким удивлением. – Как вы вообще работаете здесь с местным населением? Устрашение, демонстрация силы. Вы читали приказ фон Рейхенау о поведении войск на Востоке? А памятку по устрашению населения на занятых территориях, которую рассылали вслед за ним?

Шмидт неопределённо повёл плечом, и фельдфебель принялся излагать.

– Пункт первый: всякое сопротивление подавляется немедленно и несоразмерно, чтобы у населения не возникло и мысли о его повторении. Пункт второй: казни за помощь партизанам и диверсантам предписывается производить публично, при согнанных жителях, тела не убирать трое суток, а объявление о причине казни вывешивать на русском языке. Пункт третий: за каждого убитого немецкого солдата отвечает община, из которой берутся заложники, и число их устанавливает командование. Пункт четвёртый: жалость к населению есть слабость, которая оплачивается немецкой кровью.

– Да, да… – заверил Шмидт, – я где‑то это слышал…

– Цель у всего этого одна, – заключил Мюллер. – Подавить мысль о сопротивлении прежде, чем она родится. И это не жестокость, как может показаться, господин майор. Это настоящая экономия немецкой крови.

– Я боевой офицер, фельдфебель. – Шмидт заговорил чуть резче. – Моё место на передовой. Полковник Лангенау поручил мне некоторые административные обязанности, вот и всё.

– Понимаю. Вы не любите бумаг. Вам бы в атаку.

– Совершенно верно.

– Тогда послушайте, что я скажу вам, раз уж эти обязанности пока что на вас. Тело не закапывайте и не выбрасывайте. Я сделаю его таким, чтобы его можно будет выставить на обозрение, словно на ярмарке куклу, и поверьте, это подействует лучше любых угроз и объявлений.

– Приму к сведению, – сухо сказал майор, а потом повернулся к конвойным и приказал: – Открыть дверь.

Один часовой загремел ключом в замке. Второй отступил на несколько шагов и вскинул карабин, разрывая дистанцию между дверью и своим оружием. Шмидт положил руку на кобуру и расстегнул клапан. Мюллер прищелкнул языком, подметив всё это. Боялись они пленного. Значит, будет интересно.

Дверь распахнулась. Майор шагнул было к порогу, но фельдфебель придержал его за локоть.

– А вы куда?

– Как это куда? На допрос.

– Извините, господин майор. Я работаю один.

– Как вы можете один? – Шмидт начал раздражаться. – Этот задержанный под моей ответственностью, и я…

– Нет‑нет, герр гауптман. Так будет лучше. – Мюллер говорил теперь слишком спокойно, как с ребенком, терпеливо. – Лучше и надежнее. Психологически, конечно. Когда в камере есть кто‑то, кроме меня, пленный ищет в нём поддержки и держится дольше. А когда мы вдвоём, он понимает, что никого больше нет. Только он и тот, кого называют Мясником. Вам ведь нужен результат сегодня? Ну, вот вы и получите, изложу в подробностях в рапорте. Переводчик мне тоже не нужен.

– Но… я не знаю… – Майор подбирал слова.

– Доверьтесь мне, герр майор. У меня большой опыт в таких делах. И всегда лучше, когда можно всё организовать по старым проверенным правилам. Не так ли?

– Хорошо… Как скажете… но я буду за дверью. Если что.

– Как вам угодно.

Мюллер кивнул, подтянул к груди свой потертый кожаный чемодан и вошёл. Дверь за ним закрылась.

В камере он поставил чемодан на пол, расстегнул его и достал большой электрический фонарь на батарейках. Включил его и поставил на пол, так что свет лёг на сырые стены.

В углу, на соломе, сидел русский пленный. Голова его была опущена, руки связаны перед собой, а на лице и на гимнастерке засохла кровь.

– Ну что же ты не встречаешь меня, друг мой? – сказал вошедший по‑русски, с сильным акцентом.

Ванька вскинулся. Голос этот он знал.

Он вглядывался, щурясь на свет, потом подался на коленях вперёд, ближе к фонарю, и лицо его переменилось.

– Ты⁈ – выдохнул он. – Якорь мне в глотку… Ты⁈ Как ты сюда проник? Надеюсь, ты не узник, как и я?

– Нет, Иван. – Человек в форме фельдфебеля приложил палец к губам. – Я пришёл тебя спасти.

План по спасению Ваньки был рискованным с самого начала, но другого у меня не было. За то время, что я ходил по Сталинграду, диверсионная группа дома Потапова, в ходе вылазок частенько ликвидировавшая немцев, накопила немало трофеев – и это были не только немецкое оружие и боеприпасы. Одежда с убитых тоже шла в дело. Шинели стелили на нары и вешали на оконные проёмы, чтобы не задувало, потому что холода уже подступали, а стёкол в доме не осталось ни одного. Шло в дело и то, что можно было носить незаметно, под своей формой. Вязаные фуфайки да шарфы, перчатки и тёплые носки, а бывало, и фланелевые рубахи. Больше всего ценились немецкие сапоги из добротной крепкой кожи. Правда, тёплых вещей у убитых находилось немного, по пальцам счесть. Зимнее обмундирование до немецкой передовой пока не доходило, и вряд ли дойдет, и вязаные вещи попадались редко, а были они по большей части домашние, присланные из Германии матерями и жёнами.

Несколько комплектов немецкой формы попались в идеальном состоянии: без пулевых дыр, без порезов от финки Лешего, без пятен крови. Эти комплекты Пьетро Морелли тщательно отобрал и вычистил, разобрал по размерам и сложил в ящики. А ящики назвал гардеробом Лупо Маннаро.

Никто из бойцов не понял, что это за зверь такой. Пьетро объяснил, что есть такие существа в итальянских сказках, лупо маннаро, оборотни. Днём человек как человек, а ночью совсем другой, и встречи с ним лучше не искать. Коровин перекрестился, Леший крякнул, что итальянцу с такими сказками надо в цирк. В сказки, понятно, никто не верил, но ящик так и прозвали: гардероб оборотней.