Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 230

К вечеру третьего дня курган с его балками остался позади, и дорожка среди развалин вывела нас к знакомым местам.

– Давно я дома не был, – сказал я, оглядывая тёмные развалины впереди.

– Дом‑то у тебя где? – не понял Гришка. – Далеко ж отсюда.

– Я про другой дом. Который здесь, на войне.

– А‑а. – Гришка сообразил и понимающе закивал. – Это про который все говорят? Про дом Потапова слыхал я, как же.

– Вот и заглянете в гости. Там наши… Там мои…

До темноты мы отсиделись у последнего нашего перекладного пункта, дальше начиналась ничейная земля. Когда совсем стемнело, я повёл своих курсантов знакомым маршрутом. Дважды останавливал группу и подолгу вслушивался в ночь. Только убедившись, что нет ни хвоста, ни впереди какой засады, я свернул к оврагу.

– Дальше за мной, след в след, – вполголоса предупредил я. – И про этот ход никому.

У неприметного лаза я отвалил маскировку и первым нырнул в трубу. За мной, шурша в темноте, полезли Гришка с Алиёй.

Знакомая труба вела к дому Потапова.

Лангенау сидел в кресле и слушал рассказ очевидца, сжав пальцы до хруста. Солдат стоял перед ним по стойке смирно.

– И что было дальше? – спросил полковник. А потом, будто опомнившись, резким жестом указал на стул.

Такие уступки ему не нравились, однако он знал – нет лучшего способа расположить к более откровенной беседе. Лицо собеседника и вправду стало не таким жёстким и напряжённым, когда он пристроился на краешке стула.

– Русский снайпер видит в темноте, господин оберст. Ночью он перебил стрелков из группы господина оберст‑лейтенанта: кого убил, кого ранил. А ведь темнота стояла такая, что я своей руки не различал.

– Ну уж прямо и видит. – Лангенау приподнял бровь.

– Не знаю, господин оберст. Но мне так показалось. А когда подоспел взвод под командованием пехотного лейтенанта, они попытались блокировать снайпера. Тоже понадеялись на темноту. Только солнце уже вставало, начинался рассвет, и Призрак перебил весь взвод. Весь. Никто не выжил.

– Что ж. У страха глаза велики. Вы преувеличиваете: насколько мне известно, половина солдат уцелела.

– Возможно, господин оберст. Но я был там, и мне показалось, что погибли все.

– Что ещё вы можете сказать про этого… Призрака? – Последнее слово полковник проговорил сквозь зубы.

– Что мне крупно повезло остаться в живых. И ещё я понял одно: он практически неуязвим. Я, честно говоря, уже сомневаюсь, человек ли он вообще.

– Довольно! – Кулак Лангенау стукнул по столу. – Всё, что вы здесь наговорили, не должен знать никто. Ясно?

– Но почему, господин оберст?

– Потому что всё это слухи! А такие разговоры подрывают боевой дух солдат.

– Но это не слухи. Я там был.

Он вытянул шею и, хотя всё ещё сидел, будто бы стал от этого весь длиннее.

– Молчать! Вам ясен приказ… как вас… Фогель?

– Да, господин оберст. – Рудольф встал и вытянулся. – Я всё понял. Про Призрака я не скажу ни слова. И спасибо, что взяли меня обратно в комендантскую группу. Не хотел бы я снова оказаться там, где работает Призрак.

– Идите. – Лангенау небрежно махнул на дверь.

Рудольф развернулся, чтобы идти, и тут полковник проговорил ему в спину:

– Хотя постойте.

Рудольф остановился не сразу. Обернулся он спокойно, но внутри все сжалось.

– Командир снайперской группы оберст‑лейтенант Рейнгардт. – Лангенау смотрел на него, чуть склонив голову. – Почему он выбрал в группу именно вас, вы знаете?

– Не знаю, – слукавил Рудольф. – Пока мы не закончили войну, я выполняю приказы, господин оберст, и не задаю вопросов.

– И вы не знаете, что у него имелись к вам определённые претензии?

– Какие же претензии? – Рудольф раскрыл честные глаза. – Я помогал группе. Служил верой и правдой: таскал их амуницию, готовил еду, обустраивал позиции. Вы можете спросить у любого из них… – Он осёкся. – Хотя нет. Спросить теперь не у кого. Они же все погибли.

– Все?

– Кроме Ростовцева. А последним погиб Мозер. Хайнц Мозер, мой одноклассник. – Рудольф опустил глаза. – В подвале был старый лаз, его завалило. Основной выход простреливался, и Мозер от страха полез разбирать тот завал. Кладка осела, и голову ему размозжило плитой.

– Да, это я знаю, – кивнул Лангенау. – Патруль доложил. А Ростовцева теперь тоже не спросишь: его задержала полевая жандармерия, дознание ведёт тайная полевая полиция, а дальше решит военный суд. Ваш сослуживец, как выяснилось, позволял себе высказывания…

– Высказывания? – переспросил тот, словно то ли не расслышал, а то ли хотел бы понять что‑то, что в голове не укладывалось.

– Это, собственно говоря, дело не вашего ума, Фогель. Скажем так: слова, которыми полиция заинтересовалась всерьёз.

– Вот как. – Рудольф покачал головой. – А ведь воевал храбро. Выходит, и правда спросить больше не у кого. Все остальные погибли героями.

– Не все.

Лангенау сузил глаза, уставился на Рудольфа в упор и тихо добавил:

– Рейнгардт жив.

– Что⁈ – воскликнул Рудольф. – Как?..

– Вы разве не рады?

Лангенау не сводил с него глаз. Рудольф сразу ответил.

– Напротив, господин оберст. Я поражён и удивлён. Это доблестный и опытный воин, такие должны жить ради нашей победы. Но как же, вы говорите, он выжил? Я ведь своими глазами видел, что у него пулевое ранение в голову… И разве это…

Фогель даже прижал ладонь к груди, так был взволнован.

– Голова круглая, Фогель. – Полковник горько усмехнулся. – Пуля вошла через правую глазницу, разрушила глаз и вышла у виска, а мозга не задела. Патруль, что прибыл к месту гибели группы, тоже в темноте сперва принял его за мёртвого: он лежал без сознания и едва дышал. Пульс нащупал только санитар. Врач потом объяснил, что это кома. Сейчас он в тяжёлом состоянии, ему требуется операция. В себя он пока не пришёл.

– Я надеюсь, он выживет, – проговорил Рудольф. – Выживет, очнётся и расскажет всё, как было. И про меня, и про Ростовцева. Мы честно исполняли свой долг.

– Да‑да. – Лангенау кивнул. – Не сомневайтесь, Фогель, я сделаю всё, чтобы Генрих… то есть, оберст‑лейтенант Рейнгардт выжил и пришёл в себя. Остаётся решить вопрос с местом для него в транспортном самолёте.

Последнее он договорил совсем медленно, и рука его будто сама собою сжалась в кулак, и Фогель сразу это заметил.

– Вы не последний человек, господин оберст, простите мне такую прямоту, – прочувствованно произнёс он. – Одно ваше слово, и для вашего друга найдут место в любом транспортном самолёте.

– Не всё так просто, Фогель. Но спасибо, что беспокоитесь о моём друге. – Полковник вздохнул. – Ему нужно особое место. Лежачее. В сопровождении медиков, как минимум двоих. И оборудование: капельницы и прочее. И лететь придётся очень низко, чтобы обойтись без перепадов давления. Впрочем, зачем я вам всё это рассказываю. Повлиять на это вы всё равно никак не можете.

– Если бы я был верующим, господин оберст, я бы за него молился.

– Спасибо, Фогель. Вы свободны.

Рудольф щёлкнул каблуками, развернулся и зашагал прочь. Уже в дверях, взявшись за ручку, он прошептал едва слышно:

«Надеюсь, ты сдохнешь, Рейнгардт. И отправишься в преисподнюю вслед за остальными твоими стрелками.»

– Что вы там бормочете, Фогель? – окликнул его от стола Лангенау.

– Ничего, господин полковник. Я пытаюсь молиться за оберст‑лейтенанта. Правда, пока скверно выходит.

Труба вывела нас в тёмный лаз, тот в подвал дома. я не забыл постучать в условленном месте. А через минуту начался праздник.

– Скрипа‑ач! Братцы, Скрипач вернулся! – Ванька Семибородов слетел с лестницы так, что чуть не сшиб меня с ног, и стиснул в объятиях. – Живой! А мы уж тут гадали, где тебя носит!

Следом подошёл Кузьма Бабаев и крепко, до хруста пожал мне руку. Остальные тоже мигом подтянулись. Саян Чаптыков резво, по‑молодецки поднялся от печурки, вынул трубку изо рта и молча тронул меня за плечо. Улыбался, отчего его глаза стали щелками. Старшина Коровин крякнул от удовольствия и приказал поставить чай. Вышел на шум и Леший, глянул из‑под бровей и бросил своё: