Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 202

– Рыбки вам нельзя, – строго сказала девочка, как говорят взрослые, когда повторяют за врачами. – Это белуга. Вы с голоду, вам от неё сразу худо станет. Сперва юшку пейте. Отойдёте – тогда и рыбки дадут.

Боец покорно вздохнул и стал пить мутный отвар.

А Таня посмотрела туда, куда боец кивнул. От воды к котлам подъезжала подвода, и на ней лежала одна рыбина. Целая туша больше человеческого роста, даже хвост свешивался с заднего края. А возле сарая двое мужиков в фартуках разделывали такую же: пилили тушу двуручной пилой, упираясь коленом, и пила ходила туго, как по сырому дереву. Чуть дальше, у мостков, женщины в клеёнчатых передниках потрошили рыбу помельче, и одна выгребала из вспоротого брюха в ведро тяжёлую зернистую икру.

– Икру собирают, – перехватила её взгляд немолодая пухлощекая санитарка, что записывала ходячих в тетрадку. – Чего глядишь, милая, не видала такого никогда? У нас тут рыбный день всегда. После кровопотери рыба в самый раз, так врачи и говорят. Ну‑ка, фамилия, часть?

Таня назвалась. Санитарка писала, а сама всё говорила, скороговоркой, привычно:

– Рыбы здесь нынче – старики такого не упомнят. Дед Матвей, вон, что подводы гоняет, божится: вся волжская рыба от войны вниз скатилась. Наверху грохот, вода дрожит, вот она и ушла, где потише. – Она захлопнула тетрадку. – Так что ешь, милая. Тут отлежишься, врачи хорошие.

У крыльца госпиталя, поодаль от сортировочных площадок, стояла полуторка с откинутым бортом, и возле неё было своё движение: грузили какие‑то фанерные щиты, узлы, коробчатые футляры.

– Артисты, – сказал кто‑то из уже местных раненых, уловив Танин взгляд. – Концерт сегодня давали. Ух как поет… Аж сердце заходится.

Таня посмотрела.

От крыльца госпиталя к машине шла женщина. Она была в пальто, наброшенном на плечи, а под ним виднелось платье, тёмное и длинное, совсем не по нынешним временам. Тёмные волнистые волосы, высоко поднятый подбородок. Шла эта женщина неторопливо и спокойно, как по сцене. Так здесь не ходил никто.

Следом за ней семенил суетливый молодой человек с кофром, в каких носят баяны и аккордеоны, на ремне. Мужчина этот забегал то справа, то слева, что‑то говорил, заглядывал женщине в лицо, подавал руку у борта полуторки. Руки, правда, та не приняла. Поднялась сама, села в кузове на лавку и стала смотреть поверх голов, вверх по реке, куда‑то на север. Туда, где был Сталинград.

– Товарищ Звягинцева, – уважительно пояснил местный раненый, тоже глядевший на женщину. – Из саратовской филармонии, фронтовая знаменитость. А это при ней аккордеонист ейный, ухажёр. Вьётся, вьётся, а она его, гляди, и не замечает вроде как…

– Красивая, – сказала Таня. И отвела глаза. Потом снова посмотрела.

Женщина в кузове вдруг повернула голову и встретилась с Таней взглядом.

Полуторка фыркнула выхлопом, тронулась. Артистка, уловив Танин взгляд, чуть заметно кивнула ей, как кивают зрителям, прощаясь. Таня не успела ответить никаким жестом: машина уже укатила по разбитой дороге, аккордеонист в кузове что‑то говорил, наклоняясь. А Тане почему‑то от ее кивка стало неприятно. Она сама не поняла – почему.

– Ну что сидишь, милая? – Санитарка осторожно тронула Таню за плечо. – Идём, определим тебя в палату.

Глава 13

Выходить на очередную охоту мы собрались лишь только стемнело, выспавшись за день и хорошенько отдохнув.

Перед выходом нас напутствовал местный комбат. Командиром батальона тут оказался лейтенант, который нас встречал в первую ночь, со смешной фамилией Курдюк: немолодой и обстоятельный, до войны тянул лямку старшины‑сверхсрочника, лейтенанта получил уже на фронте, умудрившись закончить краткосрочные курсы младших лейтенантов. Батальон он принял недавно: прежнего комбата убило, когда весь штаб накрыло прямым попаданием 150‑мм снаряда, командиры рот выбыли по ранению, и опытнее Курдюка из командиров взводов никого не осталось.

– Вы, ребятушки, аккуратней, – говорил он, разворачивая на дощатом столе карту. – Мин тут понатыкано, страсть. Вот, глядите. – Толстый палец пошёл по карте. – Это наши минные ловушки, ставили, когда отходили: вдоль насыпи сплошняком да промеж кочегарки и трансформаторной будки. А вот тут немецкие могут быть: за литейным цехом двое наших уже подорвались. В низинку вовсе не суйтесь. Запоминайте, где ходить нельзя.

Я смотрел на карту и чесал затылок. Отметок было столько, что с одного раза не упомнишь. Копию бы переснять, да только как?

– Запомнили? – спросил комбат.

Я промолчал.

– Я запомнила, – вдруг кивнула Алия.

Курдюк недоверчиво поднял бровь, а мы с Гришкой только переглянулись. Мы‑то уже знали эту её способность: раз увидела – как сфотографировала. А всё‑таки каждый раз удивлялись.

Я попросил комбата показать, откуда по батальону работают немецкие снайперы. Курдюк нахмурился.

– Стреляют, стреляют, сволочи. За неделю больше десяти человек. Всё больше вот отсюда бьют, с высоких мест, скорее всего. – Палец пошёл по карте снова. – Тут цеха высокие. С земли‑то в наших развалинах много не настреляешь: завалы кругом, обзору нет. Вот они и лезут повыше, на верхотуру. Там их ловить нужно.

Я склонился над картой. Высота в этих кварталах и вправду много давала: если смотреть поверх завалов, открывались дальние сектора, каких с земли не взять. Но и стоила она дорого: всякий уцелевший верхний этаж немец просматривал в первую очередь. Я расспросил про высокие здания на участке и приметил несколько. А одно из них, на нейтралке, приглянулось мне особо.

– А это что за дом?

– Это? Контора старая, заводоуправления. Ещё с царских времён стоит. Четыре этажа, стены в метр, кирпич такой, что и снаряд не берет. Только пустая она, ребятушки. Подступы к ней голые, простреливаются насквозь, кругом мины. Наши туда дважды совались, да и немец совался. Людей полегло много, и бросили её обе стороны. Да и стоит неудобно, в стороне.

– Вот туда мы и пойдём, – твёрдо проговорил я, всё ещё глядя на карту. – Днём к ней не подойти, это верно. А ночью тихо просочимся. На то и расчёт: раз туда никто не ходит, значит, никто нас там и не ждёт.

Тишина висела недолго.

– Положим, неким чудом проберётесь, да все втроём. А стрелять как будете? – недоумевая, спросил комбат. – Вмиг вас срисуют.

– В первый день на новом месте, – произнёс я, а Гриша и Алия уже знали, чем закончу, – стрелять не надо. Осматриваемся, изучаем местность и выбираем наиболее подходящую позицию. А там видно будет.

– Ну если так…

Напоследок я спросил про боеприпасы, мы‑то свои потратили подчистую почти. Курдюк снял фуражку, поморщился.

– Много не дам, ребятушки. Рад бы, да у самих каждый патрон на счету. Подкину по паре обойм, не обессудьте.

– И на том спасибо. Патроны добудем.

– А постойте‑ка! Во‑от. – Курдюк поднял палец, будто вспомнив. – Насчёт того, что добудете. Есть у меня для вас гостинец. – Он кивнул комсоргу, и тот выволок из угла два немецких автомата и подсумки. – Трофейные. Толку нам от них немного: патрон не наш, магазинов всего по два на ствол. А вам на рубеже в самый раз: с убитого автоматчика рожок снял – и снова богатый. Берите.

Мы отказываться не стали, взяли. Гришка тут же повесил автомат на плечо и приосанился.

Прощались с лейтенантом Курдюком коротко, но тепло.

– Может, свидимся, – пожал я ему руку.

– Может… задача у вас важная… уничтожать снайперов противника, мне уже из штаба приказали оказывать всяческое содействие. А работы вам, гляжу, только прибавляется.

Он был прав – снайперов в Сталинграде становилось больше с обеих сторон. Немец, завязнув в развалинах, вёз в город стрелков с оптикой и сколачивал штурмовые группы по подобию Красной армии. Наши стрелки множились по‑своему: прямо на месте из самых метких бойцов получались снайперы. Была моя школа в госпитале. Были и другие мастера, что учили между боями, что называется, с колес.