Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 201

– Ветроуказатель?

– Он самый. Для снайпера помощник. Он увидит и решит, что стрелок где‑то в поле видимости флюгера. А потом начнёт искать того, кому этот лоскут нужен.

– А если поймёт, что это декорация?

Рейнгардт усмехнулся.

– Для этого у нас есть запасной план. Ростовцев, Мозер – ваши сектора здесь и здесь.

Рейнгардт провёл пальцем по карте, задержался, потом перенёс его чуть левее.

– Нет. Мозер, вы отсюда. Ростовцев – из этого квартала. Возьмёте подходы к ложной позиции с двух сторон. Я останусь глубже, здесь, и буду смотреть за обоими секторами. Кесслер, вы займете левый фланг и развернетесь на девяносто градусов… отойдете примерно на километр. Будете контролировать дальние подходы, ваша задача, по большей части, касается наблюдательного охранения. Чтобы Призрак нас не обошел по этим развалинам. Здесь много строений, удобных для прохода.

Он поднял глаза.

– Связь между нами всеми, кроме Кесслера, он слишком далеко будет – держит фельдфебель Хаас. Он придумал простую систему сигналов. Сегодня выучите.

– Сигналов? – переспросил Мозер. – Флажками?

– Не говорите глупостей, Мозер, конечно нет. Я пока ещё не сошёл с ума.

Хаас усмехнулся и пояснил:

– Маленькие зеркала. Моя позиция будет выбрана так, что каждый из вас сможет меня видеть, а вот с русской стороны она закрыта строениями. Зеркало показываете на секунду, не больше. Один короткий блик – движение в секторе. Два – цель остановилась и наблюдает. Три подряд – ваша позиция раскрыта, уходить. Длинный блик – цель установлена, но огонь не открывать.

– Почему же не открывать? – почти сердито озадачился Ростовцев.

– Потому что это может быть ложная цель… Или не снайпер.

Мозер нахмурился.

– А если солнца не будет? Для зеркала ведь нужен хоть небольшой луч.

– Правильный вопрос. Тогда запасной способ, – сказал Хаас. – Карманный фонарь в пасмурную погоду. Те же сигналы – один, два, три.

Рейнгардт кивнул.

– Первый день – лежим и наблюдаем. Разведка, присматриваем оптимальные позиции. Это всё я вам объяснил предварительно, по карте. А там по местности сориентируемся с точностью.

Фогель, тащивший последний ящик, поставил свою ношу на землю и слушал. Ему никто не приказывал выйти, о нём просто забыли. И он увидел не бывшего одноклассника и его товарищей. Эти пятеро не были похожи на солдат, которых он знал. Солдаты боялись, мёрзли, ругали войну. Эти же были увлечены предстоящей охотой.

Следовало нести очередной ящик в подвал, но Рудольфу непременно хотелось послушать их стратегию. Он, к этому времени, прилично устав, уронил ящик, мясные консервы покатились. Рудольф принялся судорожно их собирать, подумывая о том, что так и не стал таким, каким был хотя бы до ранения, не говоря уж о том, чтобы набрать силы, а ещё о том, как удачно он уронил этот ящик, потому что есть повод послушать разговоры стрелков.

А потом вдруг холодок прошел по спине Рудольфа. Ведь он уже понял, что Рейнгардт за ним пристально наблюдает, и готов был поклясться, что не зря тот вдруг взял его с собой. Проверяет…

– Фогель, – сказал Рейнгардт, не оборачиваясь, и Рудольф вздрогнул и застыл, не успев толком разогнуться.

– Кофе. Всем.

Рудольф облегченно выдохнул:

– Яволь, господин оберст‑лейтенант.

Астрахань

Баржу тянули по реке уже вторые сутки. Таня, пока не могла сама держаться на ногах, просилась у санитаров наверх. Но те были непреклонны:

– Носить туда‑сюда, у нас сил на всех не хватит.

Лежать внизу, в трюме, было тяжело: там, на соломе, тесно лежали раненые, то охали, то тихо выли от боли, а то и бредили вслух, и от непрерывных стонов делалось душно и тошно. Наверху хотя бы чувствовался ветер с реки.

Девушка собралась с силами и попыталась взойти по лестнице. Как вдруг голова закружилась, она чуть не упала, благо помог один боец с перебинтованной шеей.

– Куда ж несет тебя? – уставился он. – Ведь еле стоишь.

– Помогите… – улыбнулась Таня. – Мне надо… там воздух. Подышать хочу.

– Вон что. Так ты держись… – подставил он свое плечо, видно, что‑то такое уловив в её бледном лице. – Потихонечку… во‑от.

И вот Таня сидела у борта, привалившись к надстройке. Волга здесь была уже не та, что под Сталинградом. Широкая и ленивая, в низких камышовых берегах. Сначала перестало греметь. Потом она поняла, что больше не горит небо. К концу первых суток навстречу стали попадаться промысловые баркасы, и Таня подолгу смотрела на них: люди сидели в этих лодках и тянули сети.

Кормили в пути скудно: один раз сухари, кипяток, один раз жидкая каша. Воду давали понемногу, кого‑то, правда, поили чаще. Кому‑то вообще не давали пить, мол, нельзя. Раненые не роптали. Все понимали, куда их везут, и слово «Астрахань» передавали по барже вполголоса, от лежанки к лежанке.

– Повезло нам, – сказал сосед по борту, изможденный боец с култышкой вместо кисти. – В Астрахань попасть – это, считай, вытянули счастливый билет. Мне ещё в том госпитале говорили: врачи‑то везде хорошие, а вот кормить так, как там, нигде не кормят.

– Чем же там кормят? – спросила Таня, чтобы что‑то спросить.

– Рыбой, – сказал боец со значением. – Рыбный день у них там, сказывают, всегда. Зато досыта.

К городской пристани баржа подошла около полудня.

Пристань гудела. Буксир ещё разворачивал их против течения, а на берегу уже пришли в движение люди: санитары с носилками, медсестры, местные женщины в рабочей одежде, подростки. Все помогали. Быстро перекинули дощатые сходни, и началась выгрузка.

Тяжёлых перетаскивали на носилках и рядами оставляли в больших палатках сортировочного пункта, что стоял на утоптанной площадке перед госпиталем. Сам госпиталь размещался неподалёку, в длинном кирпичном здании какой‑то бывшей конторы. Ходячих сводили по сходням под руки. Таня осторожно сошла сама и мысленно поблагодарила соперницу. И злилась на нее, и признательна была за операцию. Как сказал сопровождающий врач на барже, организм у нее молодой и крепкий, другие после таких ранений неделями не встают. Ей тоже лежать бы надо, вставать лишь в крайнем случае.

«Ну а разве это не крайний случай? – подумала Таня. – Самой сойти… у санитаров и рабочих с носилками работы и так хватает».

И первое, что она увидела на берегу, были огромные закопченные котлы. Два больших котла висели над огнём в стороне, почти у самой воды, и над ними столбом стоял пар. Пахло варёной рыбой так густо, что у Тани, не евшей толком двое суток, рот в один миг наполнился слюной. Она села на лавку, что рядами были расставлены сразу на пристани. Между ранеными уже сновали подростки, мальчишки и девчонки от десяти до пятнадцати: разносили кружки и котелки.

В свой черёд к Тане подошла рыжая девочка, худенькая, в большом, не по росту, расстегнутом полушубке, с котелком в обеих руках.

– Возьмите, тётенька. Осторожно, горячая.

В котелке была уха. Вернее, бульон. Таня глотнула и на секунду закрыла глаза. Как вкусно. Только рыбы там и нет почти. А говорили, кормят хорошо. Только потом она догадалась, почему так.

В трёх шагах, у крайних носилок, вдруг закричали:

– Врача! Врача сюда!

Над носилками склонились двое. Молодой боец, которого только что снесли с баржи, лежал, запрокинувшись, и котелок с ухой стоял возле его головы нетронутый. Врач в халате поверх ватника присел рядом, взял руку, подержал. Поднялся и пошёл к следующим носилкам, не сказав ничего.

Рыжая девчонка недолго постояла над носилками, потом молча взяла нетронутый котелок и понесла другому раненому.

Рядом пожилой боец с култышкой, получив свою кружку, заглянул в неё и жалобно сморщился:

– Дочка, а рыбки бы? Одна юшка ведь. Вона у вас её сколько, рыбы‑то, – он кивнул в сторону берега.