Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 182

– Ну что вы там телитесь⁈ – рявкнул от лестницы Прохоров. – Носилки, я сказал, быстро!

– Нету носилок, товарищ старший лейтенант! – развёл руками Коровин.

Самодельные носилки, две жерди с брезентом, всегда стояли при доме. Да за день до того на них унесли под берег очередного тяжелого, и назад они пока не вернулись.

– Плащ‑палатку берите, – распорядился Прохоров. – Вдвоём, за углы…

– Не надо палатки. – Кузьма уже был рядом. – Так донесу.

Он присел, подвёл ручищи, одну под Танины колени, другую под лопатки, и поднял её с пола без натуги, как спящего ребёнка. Танина голова легла ему на плечо, рука свесилась, качнулась, и Ванька торопливо, неловко подхватил эту руку и уложил ей на живот.

– Семибородов, сопроводишь, – приказал Прохоров. – Поторопись… – И, когда Ванька уже подхватывал автомат, добавил тише, вслед: – Донесите, Иван.

– Есть!

Ванька закинул ППШ за спину и сунулся к Кузьме:

– Давай я хоть помогу маленечко. Придержу хоть.

– Спину лучше мне прикрывай, – буркнул Кузьма. – Без тебя справлюсь.

И они нырнули в ход сообщения, в глубокую траншею, что тянулась от дома к нашим позициям, по ней можно было попасть дальше, к береговому сортировочному госпиталю.

Кузьма шёл ровно и мощно, разворачивался, когда это было нужно, всем корпусом, оберегая свою ношу от стенок. А Ванька метался за ним, выглядывал то с одного плеча, то с другого вперёд, Тане в лицо, и, не находя в нём перемен, метался ещё пуще.

– Ну шо ты так медленно‑то⁈ – не выдержал Морячок. – Давай шибче! Не можешь, что ли? Я ж говорил: давай помогу!

– Да заткнись ты, – беззлобно пробурчал Кузьма, не сбивая шага. – И так почти бегом иду. Быстрее нельзя: растрясу, нутро ей отобью. Осторожно надо, плавно, что по воде. Шибче… Совсем дурак, что ли?

Ванька осёкся и замолчал. Пошёл сзади, как велено, прикрывая, и только глядел поверх Кузьминого плеча на белое Танино лицо, на выбившуюся из‑под косынки прядь, что вздрагивала в такт шагам.

Он вспомнил вдруг, как Таня третьего дня пришивала ему оторванную пуговицу и ворчала тихонько, что зашивать на живом человеке – плохая примета, и потому, мол, сними‑ка ватник, Ваня, сядь и посиди минуту спокойно, ничего с твоей войной за минуту не сделается. Но Ванька лишь отмахнулся и ватник не снял… И вот оно как обернулось сегодня.

– Терпи, Танюша, – зашептал он, сам не слыша себя. – Слышишь? Терпи. Тут уже недалеко, тут рукой подать. Донесём.

Кузьма покосился на него через плечо и ничего не сказал. Только пошёл, кажется, ещё ровнее прежнего.

Пока в «Доме на костях» считали потери и эвакуировали раненую, группа Рейнгардта лежала на своих позициях не шевелясь: покинуть их оберст‑лейтенант разрешил, только когда стемнело.

Отошли назад, в ближний тыл, и собрались под уцелевшим навесом у горелого сарая. С неба моросил, уже вперемешку с белесой крупой, мелкий холодный дождь.

– Итак, господа, – начал Рейнгардт разбор вылазки. – Доложите о своих успехах. Если они есть.

Вот это «если они есть» обдало Мозера колючим холодом сильнее дождя пополам со льдом. Сказано было ровно, но выходило из этих трёх слов, что господин оберст‑лейтенант в успехи своих стрелков не слишком верит.

– У меня два, – доложил Кесслер. – Два убитых. Или два тяжёлых: в голову бить было запрещено, наверняка не скажу. Один точно пулемётчик. Второй с винтовкой стоял в проёме.

– Подтверждаю, – сказал Бруно Хаас, постукивая пальцем по биноклю на груди. – Оба легли и не поднялись.

– Ростовцев? Что вы молчите?

– Один, – сказал Ростовцев. – Убит… Это я видел точно… Он высунулся с автоматом, и я выстрелил.

– Почему вы так уверены, что он убит? Вы стреляли в голову?

– Нет. В шею. После такого тоже не выживают.

– Что ж. Неплохо, – сухо заметил Рейнгардт и повернулся: – Ну а вы, Мозер? Что скажете вы?

– Я тоже убил одного, господин оберст‑лейтенант. Ну или ранил.

– И кого же? – Рейнгардт прищурился. – Какое при нём было оружие?

– Я… не успел разглядеть.

– Как это? В кого же вы тогда стреляли?

Вопрос он задал с удивлением, но Мозер уже понимал: удивление это разыграно. Рейнгардт знал ответ ещё до вопроса.

– Я увидел силуэт в проёме и выстрелил.

– Вы стреляли в санинструктора, Мозер, – сказал Рейнгардт. – Я это прекрасно видел.

– Ну да. Там была повязка с красным крестом, – проговорил Мозер так, будто только что вспомнил.

– Господа. – Рейнгардт обвёл взглядом всех: – Санинструкторы в счёт не идут. Уничтожать их, разумеется, надо. Но это не та боевая единица, за которой мы охотимся. Санинструктор – не Призрак, не снайпер, не командир, не наводчик и не пулемётчик. Стреляйте по ним, только когда нет цели важнее, и не тратьте ни минуты на их выслеживание. Незачем. Они сами приползут к вам под пули. Для этого достаточно снять кого‑нибудь поважнее выстрелом в живот и дать ему покричать: на крик санитар идёт, как щука на блесну. – Он осуждающе глянул на Мозера. – Так что плохо, ефрейтор. Плохо. Ноль. Вы единственный, кто провёл эту охоту впустую.

Мозер стоял, глядя в темноту перед собой, и щека, посечённая утром бетонной крошкой, горела так, будто по ней ударили ещё раз.

– Ну а теперь главное, господа. Что скажете о Призраке? Кто‑нибудь из вас его видел?

Все молчали. Молчание это было особого рода, и Мозер чувствовал его нутром: ловушка. Скажешь «не видел», а Рейнгардт, возможно, видел, и тогда ткнёт тебя носом: как же так, стрелок, он ведь был у вас перед глазами. Скажешь «видел», и Рейнгардт ткнёт носом по другому поводу: его там не было, вы приняли за Призрака собственный страх. Оба ответа вели под удар, и все трое выбрали молчание.

– Молчите. – Рейнгардт неторопливо обвёл их взглядом. – А молчать не надо, господа. Вы обязаны уметь отвечать за свои слова. Любые. Я жду ответа.

– Был там один… – решился, наконец, Мозер. – Стрелок. Но он работал без оптического прицела. Однако… я слышал, что иные русские бьют без всякой оптики на сотни метров. Вдруг это и был Призрак?

– Вот как. И как же он выглядел?

– Я не разглядел…

– Не разглядели. А то, что на винтовке нет оптического прицела, стало быть, разглядели?

– Там было темно, в глубине проёма…

– Но силуэт вы видели.

– Видел. Маленький такой, худой, как мне показалось.

– Наш Призрак не маленький и не худой.

Рейнгардт неспешно расстегнул планшет и вытащил сложенную газету, прикрыв её ладонью от мороси. Сам он укрыться от дождя не старался, не вздрагивал и не морщился, будто вовсе не чувствовал забиравшейся в самые кости стылости. В руке у него была та самая, русская «Комсомольская правда», что дал ему полковник Лангенау. Он развернул её на нужной полосе и постучал пальцем по снимку: русский снайпер с винтовкой стоял на фоне кирпичной стены и глядел куда‑то мимо объектива, вдаль.

– Вот, господа, как выглядит Призрак. Лица вы не разберёте на дистанции, и не надо. А вот силуэт его вы обязаны запомнить. Только не для того, чтобы узнать его при встрече. – Рейнгардт сложил газету. – А для того, чтобы понимать: тот, кого вы успели разглядеть, Призраком не является. Настоящий Призрак не даст вам разглядеть не то что лицо. Он не даст вам разглядеть даже свой силуэт. Запомните это, господа. Плохо. Очень плохо вы сегодня отработали.

Он убрал газету и шагнул из‑под навеса.

– Возвращаемся.

Обратно шли по немецким тылам, через бывшие жилые кварталы, и дождь к ночи разошёлся вовсю: холодный и косой, в нём всё гуще мелькала крупа первого снега. За день на лёжках они продрогли изнутри до костей, а теперь ещё и вымокли сверху, и зубы у Мозера выстукивали частую дробь.

Здесь, в тылу, среди развалин ещё ютились уцелевшие хибары, и из трубы одной из них тянуло дымом.