Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 179

И тут Барников оставил своё ружьё и полез в пролом.

– Куда⁈ – рванулся было за ним Зубов, но тут же осекся, пригнувшись. – Стой!

Но Барников уже перевалился через край и пополз к ближнему танку, не без оружия, конечно, с бутылкой КС в руке. Его второй номер подхватил брошенное ружьё и продолжил бить, целя в смотровые приборы.

Барников полз быстро, умело прижимаясь к земле, укрываясь за каждым бугорком, за каждым обломком. Курсовой пулемёт танка сперва бил по нашему пролому, потом ствол его дёрнулся книзу: там заметили ползущего. Очередь застрочила по нему, выбивая фонтанчики то слева, то справа.

– Сгинешь… – просипел Зубов, глядя туда. – Сгинешь ведь, дурак…

Наши пулемётчики и автоматчики били по немецкой пехоте, не давая ей поднять головы и прикрывая ползущего, насколько могли. А тот всё полз: вот тридцать метров оставалось ему до танка, вот двадцать, пятнадцать… Всё, дальше никаких укрытий не было.

Чтобы швырнуть бутылку, да ещё точно на корму, нужен замах. А для замаха надо подняться. Хотя бы на колено, хотя бы на миг.

И Барников резко поднялся.

Пулемётная очередь из танка ударила его поперёк груди, и он осел на бок. Зубов отвернулся и на секунду зажмурился.

– Говорил же… – просипел он. – Говорил же тебе…

Рука Барникова с самовоспламеняющейся бутылкой ткнулась в землю. Пальцы разжались не сразу, уже касаясь земли, бутылка вывернулась из ладони, тихо откатилась в сторону насыпи и легла там, целая, поблёскивая темным стеклом. Будто уже погибающий Барников сберёг её нарочно: подберут. Довершат начатое.

Алия на мгновение зажмурилась, резко, со свистом вдохнула сквозь зубы. По щекам разлилась краснота, но девушка тут же снова приложилась к винтовке.

А оживший танк выполз из узкого просвета между горящим головным и насыпью. То ли командир решил вырваться из гиблого места, то ли хотел подойти ближе, чтобы точнее подавить наши проёмы и освободить дорогу остальным.

Он шёл прямо на мёртвого Барникова. Механик мог его не заметить, мог просто не иметь места для манёвра – отсюда этого было не понять, но я почему‑то было уверен, что он сделал это специально. Гусеница прошла по распростертому телу, не меняя хода.

А я уже целился. Только в перекрестии прицела была вовсе не пехота. Я ловил бутылку из тёмного стекла с наглухо закупоренным горлышком, лежавшую у насыпи, возле Барникова. Из‑за комьев земли виднелась лишь верхняя половина – плечи и горлышко, цель размером с кулак, не больше.

Танк прошёл над Барниковым и начал доворачивать корпус влево, наводя пушку на наши проёмы. Корма описала дугу и приблизилась к тому самому месту у насыпи. Вот он, момент. Ближе к бутылке она уже не окажется.

«Давай, Сотников», – сказал я себе.

Куда плеснёт смесь, если удастся попасть, я не знал. Знал другое: если промахнусь, второго такого шанса не будет.

Бах!

Брызнуло, бутылку разнесло на осколки. У насыпи сразу огненным кустом вспухло яркое пламя. Большая часть смеси выплеснулась на щебень, но вот горящие брызги достали задний борт и правый воздухозаборник моторного отделения. А следом помог сам танк: доворачивая корпус, правая гусеница краем вошла в горящую лужу, и траки швырнули новые брызги огня вверх, на корму.

Досматривать я не стал. Откатился за станину и пополз к запасной щели. Что все получилось, понял уже по голосам своих.

– Есть! Горит! – взревело сразу несколько голосов. – Снайпер! Поджёг!..

С новой позиции я снова поймал танк в прицел. Сизый дым уже клубился у моторного отсека. Несколько секунд машина продолжала двигаться, потом из‑под броневых крышек моторного отсека повалил густой чёрный дым и показалось пламя. Что именно загорелось внутри – масло, топливо или что‑то ещё, мне было наплевать, главное, что ему теперь точно хана.

Танк прополз ещё с пяток метров, замедлился и встал. Башенный люк распахнулся. Первым наружу вывалился командир экипажа, следом второй танкист. Остальных почти сразу скрыл густой дым. Может, кто‑то и еще вылез, но видно уже ничего не было.

Но уйти им не дали. Оба выбрались на нашу сторону, попав прямо в сектор стрельбы «максима». Пулемётчик перенёс огонь, дал короткую очередь, и оба танкиста остались возле машины.

После второго загоревшегося танка атака начала захлёбываться. Задние машины так и не смогли протиснуться через заблокированную горловину и стали пятиться, прикрывая отход огнём. Дым от горящих танков, кирпичная пыль и гарь, повисшие в воздухе пеленой, закрывали им вид на цех, и выстрелы ложились всё менее точно, а прочная стена строения сводила на нет беспорядочный огонь.

Бронебойщики, тем временем, взялись за третью машину. Несколько ПТР ударили ей в борт и ходовую, когда танк неудачно повело при отходе. Одно попадание пришлось в район заднего направляющего колеса, другое повредило гусеницу. Танк дёрнулся, попытался сдать назад, но битую гусеницу от такого маневра сорвало вовсе. Машину развернуло, и она со скрежетом встала. Экипаж выбрался с дальней от нас стороны и под прикрытием корпуса отошёл к своим. Но все же одного я успел снять прицельным выстрелом, когда тот высунулся, выбираясь из люка. А дальше все заволокло дымом. Я сделал еще выстрел, примерно туда, где должна была быть верхняя часть башни. Но не знаю, насколько удачно. Вряд ли был толк: как правило, если снайпер не видит цель, то цель остается непораженной. Это очередью на дурака можно скосить, а у нас работа штучная.

Два оставшихся танка, продолжая огрызаться из пушек и пулемётов, попятились за заводские корпуса. Следом начала откатываться и пехота: перебежками, от укрытия к укрытию, утаскивая раненых.

Эту атаку мы отбили.

– Три! – Зубов ходил вдоль цеха. Голос у него сипел и срывался, но слышали его все. – Три машины уработали, орлы! Три!

Потом он посмотрел в сторону пролома, за которым лежал Барников, вернее, то, что осталось от бойца‑героя после танковой атаки, и сразу замолчал. Постоял немного, снял шапку и повернулся к бойцам.

– Запомните Барникова, товарищи. Пэтээр его танк в лоб не брал… и он с бутылкой на него пошёл. Один. Не дошёл совсем немного, а дело всё равно сделал. Если бы не его бутылка, немец сейчас бил бы по нам отсюда, считай, в упор. – Зубов помолчал, провёл ладонью по лицу. – Только повторять за ним такое не вздумайте. Живыми вы мне нужнее.

Никто не ответил. Бойцы смотрели на пролом, на чадящие танки, друг на друга. На лицах было разное: злость, восхищение, растерянность и та неловкая вина живых перед мёртвым, когда, вроде бы, и стыдиться нечего, а отделаться от саднящего и жалящего чувства всё равно не получается.

Потом считали наши потери. Среди убитых нашлись двое, которых явно сняли одиночными винтовочными выстрелами. Точно, снайпера рук дело – ради этого стрелка мы здесь, собственно, и сидели.

Первым из таких погибших был наблюдатель. Пуля вошла в голову, когда он работал у смотровой щели. Вторым – боец из расчёта ПТР. Его сняли через пролом в тот момент, когда он потянулся за очередным патроном. Попадание тоже пришлось в голову, чуть выше брови. Немец выбирал цели с умом: наблюдатель и бронебойщик во время танковой атаки были куда опаснее для наступающих, чем обычные стрелки.

За наблюдателем я заметил на бетоне свежий скол. Пуля, значит, прошла через голову навылет и ударила в нижний край ниши. Связной, находившийся рядом в момент выстрела, показал, в каком положении сидел убитый и как держал голову.

Я присел у той же стены и прикинул направление выстрела. Точно восстановить траекторию теперь, конечно, было невозможно: после прохождения через кость пулю могло чуть отклонить, да и положение головы связной показывал лишь приблизительно, разве упомнишь в бою. Но одно было ясно – пуля пришла сверху, под заметным углом.

– Похоже, снайпер прикрывал атаку, – сказал я Зубову. – Под общий грохот выбрал тех, кто мешал танкам больше всего. Двоих он снял точно. Сколько ещё стрелял – теперь не узнаем. Но искать его я бы начал во‑он в той стороне, где‑то повыше, чем наши цеховые проломы.