Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 151

– Который Гитлер, – отчеканил Петрович. – Он в ту войну до ефрейтора дослужился, да так ефрейтором и остался. Хоть и в канцлеры вылез.

Палатка притихла, поглядывая то на Петровича, то на меня.

– Ну что ж товарищи… – сказал я. – Ефрейтор на ефрейтора. Вот и поглядим, чей крепче окажется.

– Наш! – загалдела палатка вразнобой, и смех грянул такой, что в полог заглянула сестра: проверить, не случилось ли чего.

– Ладно, ефрейтор Сотников, – сказал Добрынин, когда палатка угомонилась. – Расти дальше. Звание тебе впору: ефрейтором ставят того, кто не только сам умеет, но и другого бойца обучить может. Курсы твои живут? Вот и продолжай.

Он кивнул и вышел вместе с военврачом. А тётя Глаша забрала свёрточек с петлицами и удалилась в каптёрку, ворча на ходу, что иголка у неё одна, ниток в обрез, а обмывать звание она не даст никому, пусть и не думают некоторые, потому как режим должен быть.

Уже вечером она принесла гимнастёрку – пока что, правда, только показать. Новые петлицы сидели на выцветшем воротнике ровно, будто там и были, только выделялись свежим сукном.

– Любуйся, ефрейтор. А надевать до выписки не дам. В госпитале у нас вы все одинаковые, и так тому и быть.

Я провёл пальцем по новенькой петлице, и тётя Глаша унесла гимнастёрку обратно.

Ефрейтор Сотников. Звучало непривычно.

В этой, второй жизни это было моё первое воинское звание, и я честно старался отнестись к нему с иронией: подумаешь, одно слово в приказе да две новые петлицы. Не получалось. Грели они ничуть не хуже моего офицерского звания в той жизни…

Вечером в доме Марфы было темно и тихо.

Сама хозяйка ещё не вернулась, немцы ее отпускали только после вечерней уборки на кухне.

Лампу не зажигали. Сквозь занавеску падала косая полоса тусклого лунного света, и в этой полосе за столом сидели трое: Федотов, Андрюшка и немецкий солдат Рудольф Фогель.

Вот только разговор за столом пока что не клеился.

– Вот и пойми его, – вздохнул Федотов. – Второй раз уже с тобой, Рома, встречаюсь, а всё без толку.

Рудольфа он уж который раз звал Ромой: так было и короче, и роднее. Немец на «Рому» откликался охотно.

– Он по‑нашему ни бельмеса, я по‑ихнему. Японский городовой…

Времени у Рудольфа было немного. После смены караула и до вечерней поверки набегало несколько минут, и никому при штабе не приходило в голову спрашивать, отчего тихий караульный часто выбирает дорогу через русский переулок. Этими драгоценными минутами он и воспользовался.

– Дядя Лёша, он говорит… – Андрюшка морщил лоб, выуживая знакомые слова из немецкого языка и пытаясь переводить. – Говорит… про стрелков каких‑то. Много слов не знаю. Не пойму…

Рудольф покивал, подтянул к себе смятую немецкую листовку и огрызком карандаша стал рисовать на чистой обратной стороне. Вышло пять человечков в ряд. Он постучал карандашом по каждому и поднял растопыренную пятерню.

– Пять, – сосчитал Федотов. – Ну, пять. Кого ты мне тут нарисовал‑то?

Рудольф вскинул руки, будто прижал к плечу винтовку, прищурил левый глаз и покрутил пальцами у правого, изображая прицел.

– Стреляют? – Федотов поскрёб щетину. – Пять стрелков, что ли. А чьих стрелков, куда стрелков… Ничего, Рома, не пойму я у тебя, хоть ты тресни.

Немец огорчённо опустил руки. Андрюшка виновато шмыгнул носом. Федотов же, даже разговаривая, то и дело поглядывал на окно: луна стояла высокая, двор и покосившийся забор лежали перед домом как на ладони. Потому движение там он и заметил первым.

Вдоль забора, там, где ложилась самая густая тень, в этот самый момент скользнули два силуэта. Пригибаясь, они шли к дому, очевидно, считая, что остались незамеченными.

– К нам гости, – тихо и быстро сказал Федотов, поднимаясь. – В подпол. Рома, шнель!.. Андрюшка, крышку за нами закрой и сиди тихо.

Рудольф понял без перевода, нырнул следом за Федотовым в чёрный лаз. Андрюшка метнулся было к крышке, но по дороге не удержался и глянул в окно.

– Свои! – звонко зашептал он в подпол. – Дядя Лёша, свои это!

– Кто свои? – глухо донеслось снизу.

– Да там Татьяна Германовна! Учительница моя! Немецкий у нас вела! И с ней ещё кто‑то.

– Таня? – первым отозвался из подпола Рудольф. Имя он выговорил чисто, почти без акцента.

Федотов выбрался, метнулся как мог быстро к окну и чуть отвёл занавеску.

– Она, – подтвердил он, вглядываясь. – И с ней… О‑ох. Семибородов. Ванька. Знаю их. Открывай, Андрюшка.

В дверь уже тихо постучали.

Андрюшка откинул крючок. В горницу шагнула Таня, а за ней, держа ППШ у груди, Ванька. Взгляд Морячка упал на немецкую форму вылезающего из подпола Рудольфа, и автомат взлетел к плечу.

– Свой! – резко сказал Федотов, шагнув между ними. – Ваня, опусти. Свой это.

– Тьфу ты! – Ванька перевёл дух и опустил ствол. – Предупреждать же надо… Товарищ Федотов⁈ Живой!..

– А чего мне сделается, – усмехнулся Федотов. – Лежу тут, отъедаюсь на хозяйских харчах потихоньку.

– А мы ведь за тобой шли! Думали, как ты тут, один скучаешь… а ты вон, целый совет собрал…

– Дядя Лёша, а это наша… – Андрюшка уже тянул Таню за рукав, сияя. – Татьяна Германовна!

– Андрюша! Как ты? Я так волновалась!

Таня обняла его, и мальчишка ткнулся ей в плечо, обхватил руками и замер. Картуз съехал ему на затылок. Она гладила его по спине и глядела на Федотова, на Рудольфа, и глаза у неё были мокрые.

Рудольф стоял у подпола, вытянувшись, красный до ушей, и не знал, куда девать руки. Ванька поглядел на его смущённую физиономию, хмыкнул и от души хлопнул немца по плечу.

– Жив немчик…

– А это дядя Жираф! – гордо объявил Андрюшка. – Он наш шпион!

– Тише ты! – Федотов разом перестал улыбаться. – Жирафа нашел…

Все тихо засмеялись, на несколько секунд даже Федотов перестал поглядывать на окно.

– Рудольф… – Таня подошла первой. – Ты жив… Я так рада.

Сказала она это по‑немецки. Фогель что‑то смущенно ответил, никто не понял, что именно. Он робко обнял девушку за плечи и тут же опустил длинные руки.

А потом сели за стол, и началась серьезная работа.

С помощью Тани их разговор, наконец, пошёл бойчее. Теперь Рудольфа понимали без жестов, и слова хлынули из него одно за другим: он торопился, ведь времени до вечерней проверки оставалось совсем мало.

– Погоди, погоди, – остановил Федотов. – Сперва главное: откуда он всё это знает?

Таня перевела вопрос. Рудольф ответил, тронув себя за грудь.

– Он в карауле при штабе, – перевела Таня. – Посты у самых дверей, разговоры хорошо слышно. А список группы на постой и довольствие он сам относил квартирмейстеру. Читать же умеет.

– Годится, – кивнул Федотов. – Тогда по порядку. Сколько их и кто?

– Пятеро. Прибыли из Германии, из учебного лагеря в Дёберице, под Берлином. Старший – оберст‑лейтенант Рейнгардт, снайпер‑инструктор. С ним три стрелка: Кесслер, до войны лесничий… Мозер, стрелок‑спортсмен… и Ростовцев? – Таня переспросила, и голос у неё чуть сбился. – Русский. Из белоэмигрантов, казак.

Сама не замечая, как это выходит, она покачала головой.

– Русский⁈ – Ванька аж привстал. – Против своих⁈

– Дальше, – ровно сказал Федотов, не сводя глаз с Тани и Рудольфа.

Таня сглотнула и глянула на Фогеля – тот, конечно, был готов продолжать.

– Пятый – наблюдатель, фельдфебель Хаас, солдат, воевавший еще в империалистическую. По разговорам они команда снайперов, присланных в усиление группы Лангенау.

Но это было не всё, что интересовало Федотова. Он резким голосом, торопясь, задал следующий вопрос:

– Где стоят? Когда выходят?

Таня спросила. Рудольф виновато развёл руками и заговорил снова.

– При штабе их оставили. Но сейчас обитают где‑то на окраине, точного дома он не знает. Вроде как, в развалинах тренируются.

– Задача какая? Точно, как в бумаге.