Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 139

Я нахмурился.

– Мне много не надо. От кучи народу толку не будет.

– Ну, ты же сам хотел на широкую ногу, – улыбнулся Добрынин.

– Тогда сделаем так, товарищ батальонный комиссар. Всех стрелять я не научу: срок короткий, программа, скажем так, облегчённая. Предлагаю вот что: соберём всех по списку, прогоним через стрельбище. Я отберу несколько лучших. И все силы, всё, что знаю, отдам им.

– Дело говоришь, Сотников. Дело. – Добрынин покрутил пальцем ус и глянул на меня с прищуром. – А ты до войны кем был?

– В каком смысле, товарищ комиссар?

– Ну, до войны. В тире, поди, работал?

Спросил – и глаз с меня не сводит.

– А, вы про это. Да нет… музыкой занимался.

– Музыкой? – кустистые брови комиссара полезли вверх, да так и застыли.

– Ну, вы же тоже ведь учителем были, – улыбнулся я. – Война всё меняет.

– Ну да… Ну да, – одобрительно закивал комиссар. – Только не думал, что из музыкантов хорошие снайперы получаются. Удивил…

Отбор я провёл в два дня.

Народу по списку пришло десятка четыре. Для отбора я взял две простые трёхлинейки, бой обеих заранее проверил сам, и каждому дал по три патрона. Стреляли через открытый прицел. Пока боец стрелял, я смотрел еще и на другое: как ложится, как дышит, как жмёт спуск, дёргает или дожимает. А после стрельбы задавал вопросы.

Лучшему стрелку первого дня, положившему все три в «грудную», я сказал:

– Хорошо. А теперь ответь: сколько ворон сидело у дальней копны, пока ты стрелял?

– Ворон?.. – Он захлопал глазами. – Не глядел я на ворон, товарищ инструктор.

Зато щуплый ефрейтор, отстрелявшийся довольно неважно, ответил не задумываясь:

– Не было никаких ворон. Да они и выстрела боятся.

Ефрейтора я тоже взял. И объяснил строю, почему:

– Запомните, товарищи. Меткий стрелок – это ещё не снайпер. Наблюдательность – вот ваша вторая сила.

И вот так отобрал я дюжину курсантов. Разного возраста, но больше молодых парней: средний возраст бойца нынче – двадцать с небольшим. Оно и к лучшему: молодых учить проще, чем переучивать поживших, у которых на всё своя манера имеется. Да и глаз у молодых острее. Хотя, помнится, знавал я в той, другой жизни снайперов с неважным зрением: стреляли себе в контактных линзах, и даже в очках, причем неплохо стреляли. Только об этом здесь лучше помалкивать.

Гришка, само собой, в моё снайперское отделение тоже попал и гордился этим до невозможности.

– Слушайте внимательно и учитесь, товарищи! – внушал он курсантам. – Вы вообще знаете, кто наш инструктор? Это же сам Призрак Сталинграда!

Стараниями Гришки слава обо мне прокатилась по всему госпиталю. Впрочем, многие и так уже знали меня в лицо после концерта. Концерт тот мне и самому запомнился. Виолетта… Виола.

Полигон мы оборудовали за хутором, в той самой неглубокой балке, что Добрынин с самого начала прочил под стрельбище: огонь ложился в высокий глинистый откос, и шальной пуле уйти было просто некуда. Сколотили из горбыля и фанеры фигуры: ростовую, грудную и в виде головы, всё по человеческим размерам. Добрынин сдержал слово и тут: на бугре над балкой посменно сидел наблюдатель. Уговор был такой: заметит «раму» или иного воздушного гостя – два свистка, и стрельба прекращается, винтовки под плащ‑палатки, люди по кустам. Правда, самолетов здесь при мне не бывало, ни разу не видел. Но, как говорится, береженого Бог бережет.

Я же прикидывал своё. В Сталинграде средняя дистанция работы снайпера – метров сто пятьдесят: в городе дальнего выстрела не сделаешь, развалины съедают почти весь обзор. С одной стороны, это облегчало задачу: учить на средние дистанции проще. С другой, было кое‑что поважнее дистанций. Нужно было довести до каждого: снайпер гонится не за собственной славой. Снайпер, избирательно выбивая врага, спасает жизни своих. Иногда десятки, сотни.

В полдень я выстроил свою дюжину на полигоне.

Строй получился живописный: у кого рука перебинтована, у кого нога, у одного голова в свежей повязке под пилоткой. Боец с запелёнутой правой кистью ещё на отборе заверил меня, что он и с левой стреляет запросто. И ведь не соврал левша: отстрелялся с левого плеча лучше многих. Правда, затвор он перекидывал тоже левой рукой, через ствол, отрываясь от приклада, и выходило всё вместе у него медленнее, чем у всех, зато сам выстрел давал чистый. Для скорой фронтовой работы пока не годен, но глаз и спуск хорошие… заживёт рука, и выйдет толк.

– Итак, товарищи курсанты, – начал я. – Доведу до вас круг боевых задач, которые решает снайпер на фронте. Первое и главное: уничтожение снайперов противника. Дальше: командный состав, офицеры, наблюдатели. Орудийные и пулемётные расчёты, в особенности фланкирующие и кинжальные: те, что бьют вдоль наших порядков и наносят самый большой урон. Экипажи остановившихся бронемашин, и вообще всякая важная цель, даже если она показалась на короткое время. Увидел, оценил, поразил.

Строй слушал, не шелохнувшись.

– Кроме того, снайпер должен уметь указать цель другим: пехоте, артиллерии, миномётчикам, расчётам противотанковых ружей. Трассирующей пулей и иными способами показать им те цели, которые для самой по себе снайперской пули неуязвимы: танк, ДОТ, расчет за щитком.

– Можно вопрос, товарищ Сотников? – поднял здоровую руку Гришка.

– Спрашивайте, товарищ Демидов.

– А трассирующая, она же в обе стороны засветит. Цель‑то я покажу, а она меня? Немец по трассе мою лёжку в момент срисует.

Я не удержался от улыбки.

– Молодец, Григорий. Правильный вопрос задал, в самую точку. Запоминайте, товарищи: целеуказание – это всегда риск. Потому работаем так. Трассирующей – один выстрел, не больше, и с запасной позиции, не с основной. Показал цель – и сразу ушёл. А лучше всего давать трассу по договорённости, когда батарея уже развёрнута и ждёт: показал, и через полминуты по цели работают они, а немцу тогда уж не до тебя. Трасса – это работа не на себя. Для боевых товарищей стараемся. В снайперский зачет не идет, но дело крайне важное и нужное.

Гришка расцвёл, как будто ему медаль вручили.

– А за инициативность, товарищ Демидов, поручаю тебе завести формуляры на каждую винтовку.

– Какие ещё формуляры? – Гришка, услышав про какие‑то бумажки, мгновенно увял.

– Карточки на каждый ствол. Заводской номер винтовки, за кем закреплена, результат проверки боя. Ежедневный настрел, все как положено. Сколько выстрелов сделано, были ли задержки при стрельбе.

– Я не умею…

– Научишься. – Я обвёл глазами строй. – Винтовка, братцы, как человек: у каждой свой характер и свой ресурс. Сколько из неё до нас выпустили, никто уже не скажет. А вот с сегодняшнего дня будем знать каждый выстрел.

– Ну вот, – повесил нос Гришка. – Теперь я ещё и счетовод‑бухгалтер.

– Ты, главное, заведи формуляры. Листочки раздобудь, а вести потом будет каждый сам: кто стреляет, тот и записывает.

Я прошёлся вдоль строя.

– Теперь о том, чем мы с вами будем заниматься. Многие из вас думают: снайпер – это который спрятался, лежит и стреляет по неподвижной цели. Так вот, забудьте. То есть по неподвижной мы стрелять будем, и много. Но не только с оптического прицела: сперва с открытого. И лишь когда каждый из вас научится делать точный, уверенный выстрел по неподвижной цели с обоих прицелов, перейдём к следующему этапу: быстрый выстрел по цели, которая появилась внезапно и на короткий срок.

– А это как? – не выдержал Гришка. – Мы что же, пленных фрицев будем как кабанчиков пускать, чтобы бегали?

Строй грохнул, будто класс на перемене.

– Нет, конечно, – сказал я, переждав смех. – Но что‑нибудь придумаем. Проявим, так сказать, фронтовую смекалку. Дальше: поражение движущихся целей. И параллельно со всем этим будем учиться меткому выстрелу из разных положений: с упора из‑за укрытия, лёжа, с колена. Срок, товарищи, у нас короткий. Я постараюсь научить вас многому, но главное зависит от вас самих. Будет рвение в занятиях – будет и толк.