Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 130

«Ну, отец, – подумал Ростовцев, укладывая дыхание. – Учил ты меня стрелять. А куда стрелять – не учил».

Он поймал кружку в перекрестие, выбрал свободный ход спуска и выстрелил. Будь что будет.

Бах!

Кружка со звоном улетела в бурьян. Кесслер стоял. Ростовцев поднялся от пня, вытянулся и посмотрел оберст‑лейтенанту в глаза: делайте, мол, выводы, господин инструктор. Какие хотите.

Рейнгардт выводы сделал.

– Отличный выстрел, ефрейтор, – сказал он без всякого выражения. – Поразительно, как быстро пристрелялся ваш карабин.

И больше про живые цели и бидон не было сказано ни слова. Молчание это показалось Ростовцеву хуже любого разбирательства. Он знал, что Рейнгардт сделал выводы и, значит, обязательно еще отыграется.

– Стрельбы окончены. Становись, – скомандовал Рейнгардт. – И неторопливо прошёлся вдоль короткого строя. – Подведём итог, господа. Сегодня каждый из вас узнал о себе главное. Кесслер узнал, что способен выстрелить в своего.

Кесслер дёрнул щекой и смолчал: отпираться было не перед кем.

– Ростовцев узнал, что не способен стрелять в женщин. Мозер… – Рейнгардт скользнул взглядом по бледному Мозеру. – Мозер пока не узнал о себе ничего. Не волнуйтесь, ефрейтор: Сталинград восполнит этот пробел. – Он затянул перчатку. – А я сегодня узнал вас всех, и это означает, что задача выполнена. По вагонам.

И пошёл к эшелону первым, не оглядываясь. Их невозмутимый, жестокий и прямой наставник, уверенный, что за ним идут.

И они пошли.

Хаас задержался. Выудил из бурьяна простреленную кружку, повертел в коротких пальцах и сунул в карман шинели.

– На память, – пояснил он, ни к кому не обращаясь. – Будет что рассказать. Если будет кому.

Паровоз впереди коротко свистнул. До Сталинграда оставалось несколько сотен километров.

Глава 5

Утро в госпитале начиналось рано и по расписанию, как в армии, только вместо дежурного по роте пришла медсестра со списком в руках. Пересчитала всех, справилась о самочувствии, пощупала лбы.

После умывальных процедур подвезли немудреный завтрак: пшённую кашу с постным маслом и чай, в этот раз не из травы или моркови, а настоящий, черный и крепкий. Правда, почти без сахара, но какое это имело значение? Потом настал обход и перевязка. Немолодая сестра размотала мою ногу, военврач оглядел и хмыкнул одобрительно:

– Чисто. Отёк спадает, отток хороший.

Свежую повязку наложили так ловко, что я и поморщиться не успел.

– Жить будешь, боец. Недельки полторы – и попляшешь.

– Мне бы не поплясать, мне бы пострелять.

– Все вы тут такие, – вздохнула медсестра и перешла к следующему.

А после перевязки мы с Гришкой, два ходячих, уселись у печки, и я, наконец, рассмотрел его при свете дня. Нога перевязана, это я помнил ещё по заводу. Но теперь у него и левая рука висела на косынке, во много витков забинтованная выше локтя.

– Погоди‑ка, стрелок, – сказал я. – Что‑то у тебя одно ранение лишнее. Когда мы у Дергачёва расставались, у тебя одна нога только хромая была. А теперь гляжу – ещё и крыло подбито. Это где ж тебя так?

Гришка засопел, покосился по сторонам и ответил вполголоса, со страдальческим лицом:

– И смех и грех, товарищ Сотников… Голозадый меня подстрелил.

Я аж поперхнулся.

– Какой‑какой?

– Голозадый. Самый натуральный. – Гришка вздохнул и повёл рассказ: – Выполз я, значит, на охоту. Недалеко, у себя же на заводских окраинах: я ж с этой ногой далеко не ходок, лёжку оборудовал в проломе, как ты учил – с тёмным фоном, с отходом. Лежу, значица, наблюдаю. И выцеливаю одного фрица: вылез из‑за цеха унтер с автоматом и чешет куда‑то в развалины, озирается. Я его веду. Думаю: погоди, голубь, сейчас определишься на местности – тут я тебя к праотцам и отправлю, а самому‑то страсть интересно, куда это он попер. А он вдруг раз – юрк за стеночку, в закуток. И на корточки присел.

– Так.

– Ну, я сперва не понял. А потом гляжу – он же по нужде устроился! Приспичило фрицу. Сидит орлом промеж кирпичей, автомат рядом на камушек пристроил, бумажку газетную наготове держит. Обстоятельно к делу подошел.

– А ты что?

– А я жду. – Гришка сморщился, будто, стоило лишь вспомнить, как его подстрелили, рука снова заныла. – Ну не могу я в сидячего стрелять, со спущенными штанами. Не по‑людски это как‑то. Дам, думаю, немцу дело сделать, поднимется – тогда и приберу его чистенького.

Я уже прикусил щёку, чтобы раньше времени не рассмеяться. А Гришка продолжал, всё горше:

– И дистанция‑то до него – всего ничего, шагов семьдесят, я его в прицел как родного вижу, каждую пуговку. Лежу, жду, культурный весь из себя. И тут он возьми да и заметь меня! То ли блик поймал, то ли шевельнулся я – сам не пойму. И вот представь: хватает он автомат – и, штанов не надевая, как даст по мне очередь! Веером! Я только успел башку пригнуть – а по руке будто оглоблей садануло. Хорошо, «Светка» у меня наготове была, приклад уж в плече: я только правой спуск дожал, почти не целясь.

– Попал?

– Попал, – кивнул Гришка. – Наповал. Так он без штанов на тот свет и отправился. Сам виноват, скотина такая.

Я сидел, зажав рот руками, и чувствовал, как у меня начинают трястись плечи.

– Ты погоди, это ещё не всё, – обиженно заторопился Гришка. – Приполз я к своим, рука висит, кровища. Рассказал, как дело было. Думал, пожалеют, перевяжут, доброе слово скажут. Ага, сейчас. Весь взвод полёг, только не от пуль, а со смеху! Кто за живот держится, кто за стенку. А громче всех главстаршина Дергачёв ржал, ну чисто скакун донской, аж в ушах звенело. И прозвище мне тут же приклеили… – Гришка тут даже зажмурился и уронил подбородок на грудь. – Туалетный снайпер. А? Каково? Обидно, да?

Он посмотрел на меня и осёкся.

– Товарищ Сотников… И ты туда же⁈ Я думал, хоть ты мне посочувствуешь!

– Конечно, сочувствую, – выдавил я и хрюкнул в кулак. Раз хрюкнул, другой. А потом всё‑таки прыснул. И следом захохотал уже до слёз, как не смеялся, наверное, со времён той, первой, ещё жизни.

На ближних койках завозились. Пожилой боец с перевязью приподнялся на локте и ухмыльнулся:

– А‑а. Про голозадого рассказал?

– Про него, – подтвердил я, давясь от смеха.

– Тогда давай погромче. Петрович, вон, ещё не слышал.

– Слышал! – донеслось из дальнего угла. – Второй раз слушаю! Но еще бы послушал. Кхе‑кхе.

По палатке волной покатился смех.

– Вот же ж люди, – вздохнул Гришка. – Никакого сострадания к раненому бойцу. А если б в голову попал… Эх…

Я вытер глаза и положил ему руку на здоровое плечо.

– Ладно, стрелок, не куксись. Ты его пожалел, по‑людски с ним, культурно, а он тебе из кустиков тех приветик передал, да не бумажкой, а свинцовый. Так что слушай сюда и запомни на всю жизнь: спущенные штаны белым флагом не считаются. Пока у цели под рукой оружие, цель вооружённая. Никакого рыцарства. Хороший фриц – мёртвый фриц. Пусть даже и с голым задом.

– Да уж… – Гришка потрогал перевязанную руку и сказал уже серьёзно, без всякой обиды: – Этот урок я усвоил. Навсегда усвоил.

На хохот в палатку заглянула давешняя сестра и грозно свела брови:

– Это что за цирк с утра? Опять про голозадого своего? Тише вы, лежачих перебудите!

А у самой в углах губ пряталась улыбка.

За брезентом серело октябрьское утро. Буржуйка тянула ровно, нога хоть и дёргала, но, казалось, уже не так зло.

– Эй, туалетный стрелок! – окликнули с дальней койки. – Ты ж у печки, подкинь дровишек! Не промахнешься!

Гришка молча закрыл глаза, а я снова с трудом спрятал улыбку. День начинался весело.

Слово «баня» пролетело по палаткам ещё за завтраком, и уже к обеду гудел весь госпиталь.

Баню санитарная служба развернула на краю хутора, в бывшем колхозном коровнике. Узнать его теперь было мудрено: стены тщательно выскоблены и побелены известью, земляной пол устлан свежими досками, а под досками темнеет канавка: мыльная вода уходит по ней за стену. В углу гудят вмазанные в печь железные бочки с водой. За перегородкой устроили раздевалку, а во дворе, в обвалованной землянке, дымила главная машина всего хозяйства: дезинфекционная камера, по‑солдатски – вошебойка. Туда обмундирование вшивое, оттуда прожаренное, без единого кровожадного постороннего квартиранта. Слева у входа горой лежало ещё холодное добро, справа на жердях остывало готовое, и белобрысая прачка с иглой быстренько прихватывала на нём разошедшиеся швы.