Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 128

– Смотрите‑ка, – оживился Мозер, отрываясь от трубки. – Корова вместо лошади. Говорил же мне отец: Россия – страна чудес.

– Лошадей у них забрала армия, – не разлепив век, отозвался Хаас. – Наша или их.

– Ничего. – Мозер потянулся. – Кончится кампания, наведём здесь порядок. Землю поделят, поставят управляющих. А эти будут работать все на нас. – Он кивнул в окно. – Им не привыкать, они и при Сталине работали даром. Возьмем скоро и Сталинград, я вообще не понимаю, почему его еще не стерли в пыль. Отсталые страны не могут умело воевать.

Кесслер оторвался от журнала и проговорил ровно, прервав мечты Хайнца Мозера:

– У нас в пуще поляки‑браконьеры хаживали из‑за границы. Старший егерь тоже посмеивался: куда им, дескать, против нас. Однажды весной нашли его в буреломе, с его же ножом под лопаткой. Оказались опаснее волков, – Кесслер вернулся к своим столбцам. – Здешние – те же волки, Хайнц, только злее. Запомни это до Сталинграда, целее будешь.

– Да брось, Лотар, – возразил Мозер. – Слышал, что рассказывают? У Ивана одна винтовка на троих: двое бегут следом и ждут, когда первого убьют.

– Рассказывают такое те, кто до Сталинграда не доехал, – пробубнил Хаас из‑под кепи. – А кто доехал, те рассказывают другое. Только их плохо слышно. Из‑под земли.

Мозер надулся и умолк.

– Не дуйся, Хайнц, – добавил фельдфебель миролюбиво. – На фронте обидчивых закапывают первыми.

Помолчали. Колёса выстукивали свой ритм, за перегородкой тянула словно бы одну и ту же строку губная гармошка.

– А ты чего молчишь, Казак? – Кесслер вдруг оторвался от журнала и повернулся к Ростовцеву. Слово «казак» он выговаривал старательно, с четкими «к». – Всю дорогу в окно глядишь. Это же твоя родина. Родные берёзки. Может, слезу пустишь?

Ростовцев ответил не сразу. Он смотрел на бабу с повозкой, пока ту не отрезало откосом. Спина у него и сидя оставалась прямой, как в седле: донская порода, казачья выправка.

– Моя родина – Германия, хоть я и родился в другом месте, – сказал он, наконец. Русское твёрдое «р» прокатилось по вагону, и на лицах остальных появилась, будто отразившись от одного зеркала, ухмылка. – Я в ней вырос, ей присягал. А здесь я просто родился. – Он помолчал и договорил, глядя в окно: – Хотя нет. Вру. Россию я тоже считаю родиной. Только она больна. Заражена красной заразой… И я сделаю всё, чтобы её от этой заразы вылечить. Всё, что смогу.

– Освободитель, – хмыкнул Кесслер и вернулся к журналу. – Гляди, освободитель, как бы родина тебя первого не освободила. От головы.

– Отставить, – негромко сказал старший группы, сам оберст‑лейтенант Генрих Рейнгардт.

Он сидел отдельно, в углу у прохода, сухой и прямой, с серебром на висках, и до сих пор в разговор не вмешивался: читал перевод русского наставления по снайперскому делу, делая пометки на полях. Теперь он отложил брошюру.

– Раз пошли такие разговоры, послушайте меня, – сказал он. – Вам сейчас кажется, что вы едете на прогулку. Смешные бабы с коровами, одна винтовка на троих, неграмотные унтерменши. Так вот, забудьте. В развалинах Сталинграда вы поймёте, что такое русский солдат. Да, они варвары. Воюют грязно, не по правилам, бьют будто бы отовсюду. Но они дерутся насмерть за каждый подвал, за каждый кусок земли. Раненые подрывают себя вместе с нашими солдатами. У них воюют даже женщины.

– Женщины? – Мозер вытаращился. – Это как? С оружием?

С понятиями Мозера о женщине это никак не вязалось. Немке положены знаменитые три «ка»: киндер, кюхе, кирхе (дети, кухня, церковь). Настоящая женщина печёт пироги и растит пухлощёких карапузов. Про винтовку в этих трёх «ка» не сказано ни слова.

– С оружием, ефрейтор. Есть даже снайперы в юбках. И это, господа, никакие не сказки.

– Докатились, – фыркнул Мозер. – Но… разве это нам не на руку?

– А я скажу так: армия, где воюют женщины, сама не сдаётся. Её можно только уничтожить целиком. Этим мы с вами и займёмся. – Он обвёл всех взглядом. – И раз уж пошёл разговор – чтобы никто здесь не считал себя случайным пассажиром. Вашу группу я собирал особенно тщательно. Кесслер много лет читал следы в Роминтенской пуще и разглядит лёжку в куче мусора, на которую вы и мельком не взглянете. Мозер взял серебро стрелкового чемпионата в тридцать девятом. Ростовцев стреляет с десяти лет. Этим сказано всё. А Хаас… – Рейнгардт коротко глянул на кепи фельдфебеля. – Хаас пережил Верден. Кто пережил Верден, того уже ничем не удивишь. Даже и Сталинградом.

– Надеюсь, вы правы, господин оберст‑лейтенант, – отозвался Хаас. – И у нас получится выжить…

– Не выжить – а убить Призрака. И вот что запомните накрепко. Да, вы едете охотиться исключительно на сталинградского зверя, но отсидеться в стороне от общей драки не выйдет: придётся и атаки отбивать. Так вот, вы снайперы, не пехота. Ваше дело – наносить наибольший урон с наименьшим расходом. Пойдёт на вас цепь, переднюю линию оставьте пулемётам: её и без вас скосят. Ваша же цель в бою – вторая линия и третья. И цельтесь в живот.

– В живот? – с искренним удивлением и едва ли не презрением переспросил Мозер.

Казалось, он хотел уточнить у наставника, уж не ошибся ли он и не перегрелся ли на перроне при последней остановке. Но на такую дерзость, конечно, не решался. Справедливо полагал, что лучше сперва дослушать, ведь прежде Рейнгардт никогда не заблуждался.

– В живот. Раненый в живот не умирает сразу. Он падает и кричит. Долго кричит, страшно, за спиной у бегущих вперёд. А сможете ли вы бежать вперёд, когда вот она, ваша судьба, волком воет? Один такой кричащий ломает решимость целого отделения вернее пулемёта. Это арифметика войны, господа, и её надо знать.

В вагоне стало тихо. Гармошка за стеной и та смолкла, будто подслушивала.

– Я полагал, снайпер – это охотник, господин оберст‑лейтенант, – медленно проговорил Ростовцев. – Убийца, пусть так. Но это… Чище бить в голову, чем в живот.

– Здесь думаю я, – отрезал Рейнгардт. – Ваше дело – попадать туда, куда я скажу. Чистоплюйство оставьте в Берлине, Ростовцев. Оно в здешний багаж не входит.

Он снова взялся за брошюру, показывая всем курсантам, что разговор окончен. Ростовцев отвернулся к окну. За окном стелилась рыжая степь, и конца ей не было. Родину он почти не помнил. И всё‑таки ехал в гости с винтовкой.

«Отец говорил: Дон услышишь раньше, чем увидишь, – подумал он. – Интересно, услышу ли».

На вторые сутки после Харькова, когда эшелон свернул южнее, в сторону Донбасса, его загнали на разъезд среди терриконов и жёлтой степи. Пропускали встречные санитарные летучки, и комендант разъезда обещал стоянку часа на четыре.

– Отлично, – сказал Рейнгардт, поднимаясь. – Всем взять оружие, снаряжение, и выходите строиться. Ни дня без работы, господа: навык в архив не сдается, навык или оттачивается, или ржавеет.

– А чем же тут можно заняться, господин оберст‑лейтенант? – Мозер выглянул в окно. – Степь голая.

– Стрелковое поле идеальной глубины, – сказал Рейнгардт. – И заодно опробуем новые прицелы, которые я выбил для вас через штаб округа. Цейсовские четырёхкратники, господа, «цель‑четыре», штатный кронштейн. Добрая половина снайперов Восточного фронта душу продаст за такую трубку. Будем пристреливать.

Вышли, взяв карабины. День стоял серый, с ровным холодным ветром. По такому ветру хорошо учиться брать поправку. В полукилометре от разъезда, за жухлым бурьяном, виднелся хутор: белёные хаты да плетни, журавль колодца. У крайнего тока копошились бабы, четверо или пятеро. Они сгребали в мешки полову, оставшуюся от обмолота: мякину, которой в сытый год брезгует и скотина. Нынешний год сытым, конечно же, не был, и собирали всё. Рядом стояла подвода, на ней поблёскивал бидон.

Рейнгардт поднял бинокль, долго смотрел. Потом опустил и неторопливо огляделся. Разъезд был глухой: комендант ушёл к своему телефону, обходчик скрылся в будке, часовые эшелона глядели в другую сторону.