Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ), стр. 11

Он помолчал с минуту, потом опять за своё:

— Да пошли хоть пройдёмся. Сил нет.

— Где ты тут гулять собрался?

— Ну и нудный ты, Скрипач. Пошли. На махорку патроны махнём.

— Патронов у всех в обрез.

— А махорки у тех, кто раньше нас сюда залез, и подавно нет.

Я сначала хотел его послать. Потом сам пошевелил ногами и понял, что у меня они тоже деревянные. Вздохнул, ещё потянул секунду, две. Ладно, чего там.

— Ну пошли, хрен с тобой.

Мы поднялись и двинулись гуськом по траншее, держа голову ниже бруствера.

Впереди Ванька, за ним я. Шагов десять прошли, завернули за выступ траншеи, и тут сзади ахнуло. Мина легла точно туда, где мы только что сидели.

Нас догнало землёй, комьями и дымом, и осколком лязгнуло по винтовке. Я присел, вжал голову в плечи, а уже потом обернулся.

На том же месте, где была наша точка, ничком лежал боец, тот самый, которого мы угощали ночью тушенкой. Даже имени его не спросили. А теперь и незачем… Голова разворочена, рука неестественно загнута.

Ванька из серого вмиг побелел, облизал пересохшие губы и выдохнул:

— Туда… прямо туда ж прилетела. Зараза.

— Пронесло, — кивнул я, и сам еще не до конца осознавая, что мы с ним буквально чудом избежали смерти.

Осмотрел винтовку: ложа расщеплена осколком в районе шейки. Стрелять можно, но уже будет совсем не прицельно.

Посидели чуток, глядя на воронку и на убитого. Я почувствовал, как по спине прошёл холодок. Сидел человек, курить, может, собирался, о чём-то думал, а через секунду его уже нет.

— Ну вот, — сказал я. — Не зря пошли.

Ванька повернулся ко мне, глаза круглые.

— А я тебе что говорил? Бабкин заговор.

Я уже хотел рявкнуть на него, что он дурень и это просто мина, случай и война. Да только слова застряли. Там ещё тихо осыпалась земля. Я сплюнул и даже машинально перекрестился. Сегодня мой второй день рождения… Или третий уже?

— Пошли давай, заговорённый, назад, — кивнул я на воронку в окопе.

— Туда? А вдруг опять? А?

— Там сейчас самое безопасное место.

— Это почему же? — вскинулся Морячок.

— Снаряд в одну воронку дважды не падает.

Подошел Потапов, посмотрел на воронку, на разбитую винтовку, на убитого. Перевел взгляд на меня.

— Везучий ты, Скрипач, — сказал он.

— Везение тут ни при чём, товарищ командир. Просто ноги затекли.

— А где твой дружок?

— Здесь я! — Ванька уже тащил откуда-то винтовку Мосина с примкнутым штыком. — Забрал у погибшего бойца из того окопа. На, держи, — гордый своей инициативой, он сунул мне оружие. — А то как же ты с корявой. И штык сними. Мешается же. Вот то ли дело мой «ПаПаШа», верткий, что вошь, быстрый, як стриж.

Морячок любовно провёл ладонью по ППШ. Сейчас этот пистолет-пулемёт был, пожалуй, очень уважаемым в Красной Армии, и все называли его автоматом.

Я на это только усмехнулся про себя. По солдатскому разговору — автомат, спору нет. А по оружейной науке перед нами был пистолет-пулемёт. Настоящие автоматы под промежуточный патрон у нас ещё не скоро родятся. Сначала появится патрон образца сорок третьего года, потом Судаев сделает под него опытный образец, но до серии он не дойдёт, а уже после войны в конце 40-х в армию по-настоящему поступит на вооружение АК-47.

ППШ питался тем же, чем и пистолет ТТ: патроном 7,62 на 25, с узнаваемой бутылочной гильзой. ПаПаШа, как его звали, для ближнего боя вещь страшная. Особенно в развалинах, в подвалах, в лестничных пролётах. Но до настоящего автомата ему всё же было далеко. Одна проблема скорострельность высокая, поэтому прожорливый, а диска у бойца всего два и чужие к твоему автомату могут не подойти.

Я повертел винтовку в руках. Потом вынул затвор, поднёс винтовку казёнником к глазу и осмотрел канал ствола на просвет. Канал был темноватый, с пороховым нагаром, зато нарезы хорошо выражены, грани не слизало. Потом взял патрон, вставил пулю в дульный срез ствола и чуть провернул. На оболочке пули остался тонкий поясок ближе к носику. Чем ближе, тем лучше, выработка ствола, значит, меньше.

Я усмехнулся.

— Живая трёхлинейка, Ваня. Пуля глубоко не провалилась, получается, что живой ствол, и канал без раковин. Годное оружие. Пристреляться бы, понять, куда она кладёт пулю, и будет фрицев лупить как положено.

— Вот умный ты, Скрипач, — подивился Ванька. — А с виду тютя тютей. Бывает же…

Комвзвода тоже посмотрел на меня с удивлением. Похмурился, прикинул, откуда у простого красноармейца такие познания, и я поспешил выдать первое, что звучало правдоподобно:

— Ну как же ж… Десять классов закончил. Не хухры-мухры.

По тем временам это уже было не пустяком. У многих за плечами только по четыре класса, у кого получше сложилось — семь, а дальше жизнь забирала кого в поле, кого к станку, кого на стройку. Полная десятилетка сразу делала человека кем-то вроде учёного. Не профессором, конечно, но для стрелковой роты уже заметная величина.

В младшие командиры таких тоже охотно брали. Грамотный, соображает быстро, карту прочтёт, приказ поймёт, бойцов пересчитает, ведомость не испортит. Дадут полковую школу или сержантские курсы — и вот тебе уже командир отделения, а то и помкомвзвода.

Я, аккуратно и не слишком высовываясь, наскоро пристрелял «новую» винтовку, всадив в обгорелый оконный проём через улицу несколько пуль. Кучность оказалось приличная. Не снайперская винтовка, конечно, но на дистанции на пару-тройку сотен метров, как здесь, вполне рабочий инструмент. А снайперку я добуду. Рано или поздно добуду. Здесь, в этих руинах, снайпер решает многое. Я это знал из книг, а теперь должен был доказать это на практике.

Наступала вторая ночь в Сталинграде. Над городом снова взлетали ракеты, и пожары освещали руины зловещим рыжим светом. Где-то слева стучал пулемёт, справа хлопали одиночные выстрелы. Ванька сидел в окопе, привалившись к стенке, и жевал сухарь. Глаза у него были теперь совсем другие — не мальчишеские. За одни сутки в Сталинграде он будто даже не повзрослел, а сразу постарел лет на десять.

— Скрипач, — позвал он тихо.

— Чего?

— А тебе что, вообще, что ли, не страшно?

— Не боятся только блаженные, Вань.

Я хмыкнул и тоже прислонился спиной к стенке окопа. Нужно было поспать хотя бы пару часов. Завтра с утра снова начнётся.

На следующий день поступил приказ занять дом впереди.

Дом стоял через улицу, метрах в ста двадцати от наших окопов. Каменное тяжёлое строение, изрешечённое снарядами и бомбами. Один угол осыпался, но несколько пролётов ещё держались. И вот там, где-то на верхних этажах, засели немецкие наблюдатели. Один, по докладам, смотрел в стереотрубу, второй сидел на телефоне и по проводу передавал миномётчикам поправки. Стоило нам шевельнуться, как через пару минут по окопам начинали ложиться мины. Соседний взвод Шевелёва за утро потерял больше половины людей. Осталось семь человек из двадцати.

Потапов прошёл по окопам, раздавая приказ. За эти сутки он осунулся, скулы так и обтянуло, но голос держал командный и твердый:

— Я получил приказ от комбата. Сверху давят, дом надо брать сегодня, чтобы наблюдателя выкурить. Будет короткая артподготовка, потом атакуем. Задача: выбить наблюдателя и закрепиться в здании.

Звучала-то задача коротко и ясно, вот только к выполнению была непроста.

— А может, по-тихому как-то, товарищ лейтенант? — проговорил Ванька, с опаской выглядывая через бруствер. — Ночью бы подползли, забросали гранатами.

— Для тебя приказ ясен? — глухо ответил Потапов. — Сейчас артподготовка, потом в бой.

Кто-то из бывалых сказал мне, что средняя жизнь командира взвода на передовой в Сталинграде составляла три дня. Потапов воевал уже вторые сутки. Держался, подбадривал бойцов, шутил сквозь зубы. Его помощник, старшина Коровин, коренастый мужик с рано поседевшими висками, был устроен иначе. Крепкий, надёжный мужик, вот только подбадривать не умел. Ходил вдоль окопа, качал головой и приговаривал: