Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду (ЛП), стр. 18

Я сжимаю телефон в кармане джинсовой куртки. Я так и не ответила на сообщения бывшего. Наверное, стоило, но теперь уже слишком поздно.

Сомневаюсь, что в аду есть сотовая связь.

• • •

Кошмар начинается так же, как и все остальные.

Падающий шар под Новый год. Касание маминых губ к моей щеке. Отец, выкрикивающий «С новым годом!» так громко, что у меня звенит в ушах. Ресторан, наполненный радостными криками, трещотками и сверкающими дешевыми украшениями, которые придавали всему происходящему какую-то нереальность. Это было то же самое районное заведение, где мы отмечали каждое важное событие. Дни рождения, выпускные, годовщина свадьбы моих родителей, на которую меня всегда брали с собой.

Находясь вне своего тела, я смотрю, как мои родители и Прошлая Я направляемся к машине. Асфальт мокрый от недавнего дождя. Отец говорит что-то такое, от чего мамин смех колокольчиком звенит в ночном воздухе, но Прошлая Я этого не слышит, потому что машет на прощание остальным отдыхающим. Несмотря на то, что этот сон снится мне каждую ночь, я никогда не могу разобрать слов.

Отец и Прошлая Я стоят у водительской двери, пока она наконец не уговаривает его отдать ей ключи. Я выпила всего один бокал шампанского, аргументирует она. До дома меньше мили. Мы могли бы и пройтись пешком.

Надо было идти пешком.

Я пытаюсь прокричать это Прошлой Себе, но она не слышит. Она садится за руль, пока я нахожусь на заднем сиденье рядом с мамой. «Пристегнись, — умоляю я ее. — Мам, пристегнись».

Она не слушает. Она не может послушать, потому что для предупреждения уже слишком поздно. Прошлая Я настраивает зеркала спереди. Это та «я», которая имеет значение, а не Сонная Я, которая прокручивает эту ночь, как поцарапанную пластинку, становящуюся все более искаженной и разрушенной с каждым повтором.

Прошлая Я сворачивает на боковую дорогу, ведущую к дому. Улицу обрамляют деревья, возвышающиеся над потрескавшимся асфальтом. Дорога, по которой я ездила столько раз до этого, что могла бы проехать ее с закрытыми глазами.

Я тянусь к маминой руке, чтобы сжать ее в последний раз, но, как всегда, она выскальзывает сквозь мои пальцы. И вдруг все ускользает сквозь мои пальцы. Машина рассыпается вокруг меня в шепоте дыма, словно ее никогда и не было. Мои родители исчезают вместе с ней, как и моя прошлая версия. Я стою на разбитой дороге, а тьма давит со всех сторон.

Мое сердце колотится.

— Эй? — кричу я, вглядываясь в переплетение ветвей. — Здесь есть кто-нибудь?

Хрустит ветка, потом еще одна. Я приказываю ногам двигаться, но они не слушаются. Корни пробиваются сквозь трещины в асфальте и обвивают мои лодыжки, затягивая в свои тиски. Крик вырывается из моего горла, но его некому услышать — даже луны на небе нет.

В темноте вспыхивают булавочные уколы золотых глаз. Те же золотые глаза, что я видела перед своей машиной той ночью посреди улицы. «Животное, — сказал коронер. — Скорее всего, олень. Для них обычное дело переходить дорогу в этом районе. Вы вильнули, чтобы избежать столкновения, и потеряли управление, врезавшись в дерево».

Олень убил моих родителей. Я убила моих родителей.

Снова шелест листьев, хруст сучка, глухой стук чего-то, что неоднократно ударяется о землю. Оно мчится ко мне, его золотой взгляд приближается. Корни добрались уже до середины моего тела, не оставляя надежды на спасение. Оно вырывается из-за деревьев…

Я просыпаюсь от резкого толчка, ударившись головой о стеклянное окно, на которое опиралась. На дезориентирующее мгновение я не понимаю, где нахожусь. Затем до моего слуха доносится бормотание, а фиолетовое небо обретает резкость, когда я моргаю, сгоняя пелену со своих линз. Должно быть, я проспала дольше, чем казалось, потому что наступила какая-то сумеречная пора, небо меняет цвет, словно приближается рассвет.

Я проспала далеко за полночь и за первую вахту. Это осознание заставляет меня вспомнить, что я здесь не одна, даже если пустое сиденье напротив намекает на обратное. Сиденье Люка. Он бросил меня.

Или, может быть, его здесь никогда и не было, и это еще одна часть моего вечно меняющегося кошмара. Возможно, я застряла в нем с пятницы, когда впервые увидела, как Люк проводит экзорцизм над Деброй. Я заперта в похожем на сон состоянии, которое с течением времени становится все более странным.

Я подумала то же самое, когда очнулась в больнице после аварии. Это все сон. Меня напичкали лекарствами, чтобы купировать бесконечную паническую атаку, стирая грань между реальностью и блуждающим сознанием. Но когда действие препаратов закончилось, игнорировать суровую правду стало невозможно.

И точно так же реально всё происходящее сейчас, несмотря на любые защитные механизмы, с помощью которых мой разум пытается объяснить, почему я сижу в поезде проклятых душ.

Где, черт возьми, Люк?

Я встаю на колени на сиденье, чтобы оглядеть вагон, но он выглядит точно так же, как и раньше, разве что стал еще более заполненным. Его рюкзак исчез, и на том месте, где он лежал, теперь кто-то сидит. Неужели он бросил меня и сбежал? Или я пропустила нашу остановку, а он был настолько добр, что не захотел меня будить?

Я никак не могла пропустить остановку. Люк говорил, что поездка на поезде займет два дня, и пусть я проспала дольше, чем планировала, на календаре все еще среда. Он вернется. Он бы не бросил меня.

По крайней мере, мне хочется в это верить.

Я пытаюсь переждать, но самым очевидным признаком течения времени становится мой мочевой пузырь, который вот-вот лопнет. Как только эта мысль оформляется в голове, ни о чем другом думать уже не получается. Единственное, что может сделать поездку по аду в миллион раз хуже — это намочить штаны, как малыш, напившийся яблочного сока.

— Простите, — обращаюсь я к мужчине рядом со мной. Его это ничуть не отвлекает от молитвы. — Простите ради бога, можно я протиснусь мимо вас в туалет?

Он никак не реагирует на мои слова.

— Scusi, scusi, — бормочу я, решаясь просто перешагнуть через него. Он не двигается и не пытается освободить проход. Когда я переступаю через его ноги, мои собственные проходят сквозь них. Точно так же, как стекло, он кажется бестелесным.

К тому же от него веет холодом проруби. Вот почему в воздухе висит этот озноб, почему я чувствовала его еще на платформе. Это все они.

Я иду по указателям к туалету в конце вагона, и необходимость справить нужду заставляет меня ускорить шаг. Когда я добираюсь до места, дверь заперта. Красный индикатор показывает, что она занята.

Каким-то образом мысль о том, что монстрам и душам в подземном мире тоже нужно справлять естественные надобности, кажется мне самой нелепой из всех параллелей с реальным миром. Как бы то ни было, времени терять нельзя. Я толкаю дверь следующего вагона и перехожу туда, где туалет, разумеется, находится в самом дальнем конце. Я спешу вперед, выдыхая с облегчением, когда зеленый цвет на двери сигнализирует о свободной кабинке.

Здесь все как в любом другом поезде: тесно, а пол подозрительно липкий — факт, от которого я тут же мысленно отмахиваюсь. У раковины стоит мыло, то самое бледно-розовое, каким заправляют большинство общественных дозаторов. Я делаю свои дела и выхожу, надеясь, что по возвращении Люк уже будет ждать меня на наших местах.

Я прохожу уже половину вагона, когда чья-то грубая рука мертвой хваткой вцепляется мне в запястье.

Десять

Моя первая мысль — корни из моего кошмара. Они настоящие.

Но это не корни. Это чья-то узловатая женская рука. Несмотря на жутковатый вид, лицо у женщины доброе, исчерченное морщинами заботы и возраста.

— Ты не отсюда.

Ее голос совсем не вяжется с ее внешним видом. Он бархатистый, мягкий, с какой-то материнской ноткой. Успокаивающая подушка, в которую так и хочется уткнуться лицом.

Она сдвигается на свободное место у окна и похлопывает по сиденью рядом с собой. — Хочешь присесть?