Что мы можем знать, стр. 9

6

Первокурсники Саут-Даунсского университета, которые приходят к нам на кафедру изучать литературу и историю, не питают к истории никакого интереса. Их привлекает все свеженькое, вроде модных игрушек и новинок нигерийской поп-культуры. Те, кто готов хоть немного напрячься, удивляются, обнаружив, насколько доступно прошлое и как легко понять голоса исторических личностей. В ответ мы обычно замечаем, что это заслуживает гораздо большего удивления. Поэт Джеймс Фентон в конце двадцатого века писал то же самое. Всю прозу и поэзию, начиная с середины шестнадцатого века и далее, можно было читать без словаря. Таким образом, во времена Фентона и Бланди традиция постижимой литературы на английском насчитывала уже четыре с половиной столетия. Разумеется, она дотянулась и до нас. Мы, обитатели сонной республики на полузабытом архипелаге, — гордые наследники этой традиции. Мы знакомим студентов с самым знаменитым стихотворением сэра Томаса Уайета: «Бегут меня те, что искали встречи». Им несложно понять этот вечный рефрен низкой и высокой культуры: раньше она меня любила, а теперь разлюбила. Тут всегда самое время приобщить ребят к изяществу королевской строфы [9] и радостям пятистопного ямба. Мы излагаем им классическую точку зрения — этого требует наш декан, — но всерьез никто больше не верит, что ямб представляет собой базовый ритм естественной устной речи: посмотрите, сколько хореических стоп почти в любой обычной английской фразе. Само слово «фраза» — не что иное, как хорей. А еще есть три трехстопных размера.

Очевидно, что между шестнадцатым и двадцатым столетиями произношение у нас менялось. Поразительно, как мало изменился английский язык за последний век, несмотря на все его потрясения: войны, пандемии, обмен ядерными ударами, катастрофические Наводнение и Деструкцию, выгнавшие десятки миллионов человек из Африки на север, в Европу. Как сказал бы Адам Смит, бед на планете хватает [10].

На нашем недавнем семинарском цикле «Бланди и его круг» студенты вышли из ступора, обнаружив, насколько реальны все персонажи, и постепенно хорошо изучили Бланди, его голос, перепады настроения и то, как поэт менялся на протяжении всей своей карьеры. Одно из занятий мы с удовольствием посвятили поискам различий и параллелей между той порой и нынешней. Всем, кто собирался сесть за стол в Амбаре памятным октябрьским вечером 2014 года, суждено было прожить больше шестидесяти пяти лет. Сейчас средняя продолжительность жизни — шестьдесят два. Тогда, как и теперь, дело в основном решали и решают рак, сердечные болезни и деменция. Супруги Бланди и их гости жили, по нашим меркам, в раю. Вокруг них было больше цветов, деревьев, птиц, насекомых и диких зверей, хотя все это потихоньку начинало исчезать. Вина, которые пили гости Бланди, по качеству превосходили наши, их пища определенно была вкуснее и разнообразней и поступала к ним со всего мира. Воздух, которым они дышали, был более чистым и не таким радиоактивным. Медицинские услуги, предмет их постоянных жалоб, — более основательными и лучше организованными. Они могли отправиться из Амбара в любом направлении и часами шагать посуху. Однако ученые вроде Питера, племянника Бланди, понятия не имели ни о нашей элегантной и весьма поэтичной единой теории поля, ни о том, как получить дешевый съедобный белок из атмосферного углекислого газа и культивированных почвенных бактерий. До широкого внедрения ядерного синтеза, по крайней мере в Нигерии, тоже было еще далеко.

Мы обсуждали со студентами причины странной устойчивости языка. Есть разные теории, объясняющие, почему его эволюция практически остановилась. По одной версии — ее придерживаются у нас на кафедре, — прошлое в его печатной и электронной форме накопило такой вес, что он зафиксировал нашу манеру высказываться, заодно угрожая нас раздавить. То, что произошло с английским, верно также для арабского и китайского. Выражаясь коротко и емко, прошлое учит нас, как надо читать и писать. Если говорить об английском, на нас уже давят примерно тридцать тысяч признанных шедевров в области литературы, кино и телевидения, притом что постоянно отыскиваются новые. Менее же значительным произведениям и вовсе нет числа. В литературе и исполнительских искусствах изменились способы передачи, но большинство работ посвящено отражению или осмыслению человеческого удела, и это только художественная продукция. Еще больше классики в документалистике, трудах биографов и историков, естествознании, точных науках, политике, антропологии, и так далее, и тому подобное, — бездонный кладезь, полный сокровищ. Добавьте к этому насыщенную полезными сведениями популярную литературу плюс дипломатическую переписку, законодательство, торговые соглашения, порнографию, экономику и бизнес, справочники и инструкции, отраслевое регулирование, а сверх всего перечисленного — миллиарды, если не триллионы, обыкновенных будничных цифровых сообщений личного характера, мемов и модной чепухи, ругани и перепалок и нескончаемый поток ежедневных новостей. Сейчас трудно всерьез сожалеть о том, что рукотворные катастрофы затормозили развитие искусственного интеллекта раньше, чем он успел увеличить этот гигантский массив информации сколько-нибудь существенно. Могучее прошлое глодает и точит настоящее, как море, ветер и дождь — прибрежные скалы.

Итак, рутинные изъявления благодарности в адрес Бланди позволяют нам с приятной определенностью заключить, что знаменитый ужин 2014 года удался. Тушенные на медленном огне перепела с белыми грибами наверняка имели успех. Благодарственное письмо от Мэри с Грэмом более пылко, чем остальные. В холодной гостевой спальне, памятуя об аутентичных, но пористых стенах — дерево и штукатурка по дранке, — они провели ночь, полную тихого блаженства. Мэри, все доверявшая своему дневнику, пишет о «самом неспешном, томном и безмолвном сексе, какой только можно вообразить». В тот первый раз она оказалась права. Когда они встретились взглядами, Грэма охватило ликующее предвкушение эротической свободы. Он признался жене, что это головокружительное чувство на несколько секунд лишило его способности слышать голоса собеседников.

Он обратился к Фрэнсису, чтобы обуздать неуместную эрекцию.

Мы неплохо представляем себе, что́ обсуждалось за столом. Джейн Киченер написала об этом своей близкой подруге, тоже мастерице гончарного дела. Другие источники — Вивиен и Гарриет Гейдж. Круглый стол располагал к общему разговору. Еще свежи были воспоминания об Олимпийских играх, прошедших в восточном Лондоне два года тому назад. Всем понравилось, как королева Елизавета II якобы прыгнула с вертолета [11] и как дети скакали от радости на своих больничных кроватках. Потом, уже не в первый раз, всплыла тема февральской аннексии Крыма Россией. Здесь, насколько мы можем судить, в кругу друзей царило почти полное единодушие — только Фрэнсис был против всех, а Вивиен помалкивала. Крым всегда был российским. Разве Пушкин не ездил туда писать? А Украина, при ее-то размерах, вполне может обойтись без этого клочка земли. Вряд ли стоит возвращать его с риском спровоцировать Третью мировую. Фрэнсис возражал, что русских надо выгнать оттуда, иначе у них разыграется аппетит. Архивы показывают, что восемь лет спустя, когда Россия вторглась в Украину, открыв этим новую главу европейской истории, друзья Бланди успели забыть о своих прежних взглядах.

Прежде чем сесть за стол, молодые родители еще раз позвонили бебиситтеру. Та их успокоила. Дальше разговор, как это часто бывает, развивался путем свободных ассоциаций, от Тодда к хлопотам с детьми и усталости. От усталости — к забывчивости. Кто-то напомнил остальным, что премьер-министр Кэмерон недавно забыл в пабе свою восьмилетнюю дочку. Из него, как из матрешки, выскочил французский президент Франсуа Олланд, в считаные месяцы после выборов растерявший поддержку даже своих сторонников. Вот что значит быть лидером страны, всегда готовой штурмовать Бастилию. От иностранного лидера — к иностранному представительству в Лондоне, Эквадорскому посольству, где нашел убежище Джулиан Ассанж, австралиец, который выкладывал в интернет секретную информацию. Сомнительный персонаж во всех отношениях, но грозящая ему экстрадиция поднимала серьезный вопрос о свободе прессы. Конечно, сказал Гарри Киченер, его необходимо спасти от пожизненного одиночного заключения в американской тюрьме, этой неоправданно жестокой кары.