Что мы можем знать, стр. 10

Как правило, Фрэнсис доминировал в застольных беседах, но сегодня, после обсуждения крымской темы, он притих. Его волнение удивляло его самого. «Я все время поглядывал на каминные часы. Мой свиток высовывался из-за них самым краешком. Стоило мне увидеть его, как внутри у меня все сжималось». Он был горд тем, чего сумел достичь, но значимость «Короны» ощущалась и как бремя. Поймут ли его поэму, возможно ли это вообще? У него мелькала мысль, что ее «стоило снабдить комментариями — не такими, как у Элиота в конце «Бесплодной земли», а внятными, толковыми». Он считал, что его поэма не уступает поэме Элиота или превосходит ее, и потому нервничал. А что если приближается поворотная точка в истории поэзии? При первом чтении только Вивиен и Гарри смогут оценить масштабность его труда.

В какой-то момент Гарри Киченер прервал общую беседу, постучав вилкой по ножке бокала. Он собирался произнести краткую речь и завершить ее тостом — на сей раз за здоровье Фрэнсиса, который сейчас прочтет свою подарочную поэму. В одной газете Гарри назвали «редактором-денди, законодателем вкусов». По-видимому, это означало лишь, что он хорошо одевался и разъезжал в дорогой для редактора поэзии машине. Его супружеские измены ни для кого не составляли тайны. Всех удивляло разве что долготерпение Джейн. Но она выгоняла его не раз — и пускала обратно, как предполагалось, только чтобы сохранить семью ради троих детей. Гарри продвигал поэзию шурина, но и ревновал к нему. Бытовало мнение, что редактор постоянно соперничает со своим автором и постоянно ему проигрывает.

Этим вечером Гарри предстояло испытание. Вот уже два года они с Фрэнсисом обсуждали биографию, которую Гарри должен был написать. Недавно он решил, что «не подходит для этого», но Фрэнсису еще ничего не сказал. Без неприятной сцены было не обойтись. Гарри сознавал, что виноват, — возможно, этим и объясняется то, что в своем спиче он, согласно записи Вивиен, «откровенно пересолил, рассыпался в комплиментах на грани ерничества».

В электронном письме приятелю Гарри описал, как неловко себя чувствовал, когда все вокруг умолкли и устремили на него взгляды, полные вежливого предвкушения. Архив Киченера хранится в Арднамерханском университете, в городке Рошвен на северо-западе Шотландии. В наши дни путь к тем горам долог и небезопасен, и, насколько я знаю, никто из английских бландиведов туда не добрался. Кроме упоминаний в письмах Гарри, у нас нет других способов узнать, что он думал о своем спиче и о поэме, которая за ним последовала. Вполне вероятно, что Гарри говорил искренне, с толикой самодовольной гордости за «своего» автора. Вивиен не поленилась запечатлеть некоторые его пассажи. Фрэнсис, сказал он, лучший из современных англоязычных поэтов... достойный наследник великой гуманистической традиции... лирическая насыщенность, пренебрежение к авторитетам, упоительный юмор... возвращает поэзию к ритмам повседневной речи, достигая при этом невероятной плотности смысла... и в довершение ко всему, позарез необходимый нашей эпохе провидец, который...

Вдруг, с громким скрипом отодвинув стул, Бланди поднялся на ноги. Он дрожал, но не от гнева, а от волнения. Щеки его заливал румянец. Он поднял ладонь, осаживая друга.

— Ну все. Спасибо, Гарри. Довольно, довольно! Это вечер Вивиен.

Он подошел к мраморной каминной полке и вынул из-за часов свиток. Встал около сидящей за столом Вивиен. Узел ленточки поддался ему не сразу, и у него вырвался раздраженный возглас. Наконец он развернул пергамент. Несколько раз глубоко вздохнул, доставая из нагрудного кармана очки, потом быстро просмотрел первые строки. Прикрыл глаза. И, заметно успокоившись, поглядывая на друзей со слабой отрешенной улыбкой, начал читать.

7

Когда я возвращался из Бодлианки обратно на юг, Ирландское море было неспокойно, и меня сильно укачало. Хорошо, что я догадался приплатить за крошечную отдельную каюту. Там я и пролежал всю дорогу с тазиком у койки, вцепившись обеими руками в поручень, чтобы меня не расплющило о стену. Вспоминая рассказы о несчастных, которых морская болезнь заставила броситься за борт, я убеждал себя, что мне еще не так уж плохо. Наконец мы вошли в более спокойные воды старого эстуария Северна, а затем повернули на восток, к порту Мальборо. Около полудня наш паром достиг причала, и назойливый гул его электромоторов смолк. Мы опоздали на четыре часа. Перебираясь по двум лодкам на твердую землю, я еле держался на ногах.

Мне всегда нравился этот порт. Ему только восемьдесят лет, но выглядит он совсем по-старинному, как декорация к древнему фильму, на фоне которой кишат статисты. В этот день на пристани царили веселый гам и карнавальная суета — моряки, пассажиры, носильщики, торговцы фруктами и горячей снедью и даже уличный музыкант с трубой. От запаха жареной рыбы меня опять слегка замутило. Вдоль берега в три-четыре ряда сгрудились парусные, электрические и гибридные суда. На отдельной площадке за бархатным канатом собралась группа состоятельных пассажиров с чемоданами — они ждали трансфера на корабль побольше, бросивший якорь, наверное, где-нибудь в Суиндонском проливе. Я давно мечтал пересечь Атлантику, но где взять денег? Судя по тому, что я слышал, пассажиры, ступившие на американскую землю, должны немедленно заплатить за охрану местному предводителю. Политическая ситуация там сложная. Многочисленные армии и отколовшиеся от них отряды сражаются за духовное и материальное наследие славного имперского прошлого.

Но сейчас меня это не занимало. В Сноудонии я думал о Роуз и скучал по ней. Отомкнув с помощью карточки замок электровелосипеда с рамой из твердой древесины, я поехал на южный берег острова Мальборо. Вскоре мне полегчало, сильный ветер стих, и я с удовольствием катил по грунтовым дорожкам мимо голых виноградников и редких дубовых рощиц. Двадцать миль до пристани Болл-Хилл я одолел за полтора часа, но потом мне пришлось долго ждать последнего парома, чтобы переправиться через море Уилд в Саут-Даунсскую гавань. Оттуда — еще две мили пешком до кампуса и моей клетушки на одиннадцатом этаже в корпусе нашего факультета. У меня не было сил разбирать вещи, и я сразу плюхнулся в постель.

Несколько лет назад мы прожили вместе год и три месяца, но потом охладели друг к другу и тихо-мирно расстались. Университет выделил мне однокомнатную квартирку в соседнем корпусе. Роуз получила более престижное образование, чем я, и денег у нее уж точно больше. Она из богатой семьи, но стесняется своего наследства и живет на скудное университетское жалованье, как остальные преподаватели, я в том числе. Она мой блестящий молодой соратник и разбирается в литературе первой половины двадцать первого века лучше всех, кого я знаю. В моем проекте по Бланди я без нее как без рук. Мне нужен ее здравый смысл. Но над нами висит неопределенность, в которую мы предпочитаем не вглядываться. После того как я съехал от Роуз, мы остались хорошими друзьями и очень дорожим этой дружбой. У нас были свои романы, мы даже говорили о них и сошлись в том, что нам приятна взаимная откровенность — как между братом и сестрой. Мы словно ждем чего-то. Мы тесно связаны, и что-то должно или разорвать эту связь, или сделать ее еще теснее.

Мы начали преподавать в этом университете, когда Роуз было немного за двадцать, а мне тридцать два, и нам поручили вместе вести курс «Политика и литература эпохи Наводнения». Это была тяжелая работа. Наша группа состояла из хмурых второкурсников, не самых смышленых. План на семестр мы с Роуз набросали во время каникул. Вместо того чтобы сразу хвататься за изучение переменчивых глобальных альянсов, битв за ресурсы и родившейся в этой сумятице литературы, мы решили сначала дать им общую картину — рассказать о ядерной войне, влагообороте и Деструкции. Пригласили на занятие пару специалистов, наших добрых знакомых, — один был профессор-политолог, другой с кафедры землеведения. В течение двух часов наши студенты лишь изредка хмыкали или неохотно роняли что-нибудь односложное. Они не желали слушать и думать о враждебном море. Это заранее нагоняло на них тоску. Они живут на островах. И что? За круглым столом в расслабленных позах томились четырнадцать молодых ребят. Они выросли с последствиями нашей глупости, их деды и бабки прожужжали им об этом все уши. Прошлое населено идиотами. Эка важность! Хватит толочь воду в ступе. Они пришли на наш курс, потому что он обязательный. Но жизнь давно ушла вперед. В те дни их воодушевляло двадцатиминутное соло на двухструнной бас-гитаре. Или модные фиолетово-зеленые льняные штаны унисекс, сидящие низко на бедрах, с большой жестяной пряжкой.