Что мы можем знать, стр. 62

Я поделилась с Фрэнсисом своими планами на книгу, которые вынашивала уже не первый год. Это будет обильно иллюстрированная жизнь Томаса Эйкенхеда — последнего, кого казнили в Британии за богохульство. Он был одаренным шотландским студентом, чьи искренние и красноречивые извинения за то, что он посмел сомневаться в существовании Бога, оказались тщетными перед лицом гранитного авторитета пресвитерианской церкви — и в 1697 году его повесили. В своей книге я собиралась исследовать религиозный и интеллектуальный сумбур конца семнадцатого века. Фрэнсис одобрил мой замысел, хотя никогда не слышал об Эйкенхеде. Для того, чтобы написать такую книгу, сказал он, нет места лучше, чем переоборудованная маслодельня.

Этот период застоя в наших отношениях продолжался несколько месяцев. Однако в других делах подвижки были. Ислингтонский дом продали, но за меньшую цену, чем Фрэнсис рассчитывал. Вся выручка ушла на погашение долгов по Амбару, и Фрэнсис остался фактически без гроша. Когда кончился мой неоплачиваемый отпуск, я уволилась из колледжа. Чтобы справиться с моей нагрузкой, нужен был новый преподаватель с полной занятостью, а не сменяющие друг друга внештатники. Человек, который хотел увести малыша со станционной платформы, оказался виновным еще и в другом преступлении, и его портрет разместили в центральных газетах. Когда я видела его в последний раз, он отправлялся в полицейский участок. На следующий день его вернули оттуда в тюрьму за нарушение правил УДО. По новому приговору ему добавили еще шесть лет. Мы с Перси посетили невролога, и тот сказал, что его пациент «просто молодец», разве что двигаться стал чуть более неуверенно. У него развилась осторожная походка, как будто он не доверял земле у себя под ногами. Помимо этого, почти никаких перемен.

Однако кое-что действительно происходило, хотя и медленно. Поначалу мне даже казалось, что из-за вечного стресса я теряю способность здраво смотреть на вещи. Фрэнсис как будто начал относиться ко мне немного по-другому. Обычно тревога нападала на меня глубокой ночью, когда мне следовало бы крепко спать в преддверии раннего подъема: Перси завел привычку вставать ни свет ни заря. Имейлы Фрэнсиса стали более краткими и менее выразительными. На наших свиданиях за домом он выглядел подавленным, говорил суше. Дважды сообщил, что не сможет приехать. Целовал меня только при встрече и на прощание. Словом, вел себя так, как вела бы я сама, если бы нашла кого-то другого. На этом фоне наш проект жизни по ту сторону неименуемого перестал быть приятной фантазией. Он превратился в спасательный трос — разумный, необходимый, крайне желательный.

Мне хотелось вызвать его на откровенность, но едва я оказывалась рядом с ним в машине, как моя решимость пропадала. Я боялась, что мои подозрения подтвердятся; в противном же случае я рисковала рассердить его или даже совсем оттолкнуть. Но как-то под вечер, когда Перси был поглощен телевизионной драмой об овчарках, а по крыше машины барабанил проливной дождь, на глазах превращающий глину дорожки в грязное месиво, Фрэнсис заговорил без понуканий. Он перечислил все по пунктам. Во-первых, он меня любит. Во-вторых, понимает, в каком кошмарном положении я нахожусь. В-третьих, все между нами забуксовало, и для него это тоже очень тяжело. Так что да, он малость пошалил на стороне, и не один раз, и ему кажется, что правильнее будет в этом сознаться. Я не расстроилась и не возмутилась. Я напряженно размышляла. Интрижка, не угрожающая нашей любви, — это лишь первый этап, красноречивое свидетельство того, что ситуация изменилась. Одна из таких интрижек может перерасти во что-то большее, а я тем временем скована по рукам и ногам, не в силах ни противостоять этому, ни подкрепить чем-нибудь нашу связь. Но сказала я только одно: «Понятно».

Снаружи грохотала гроза. Мне почудилось, что он ждет от меня более развернутого ответа, но я ошиблась. Он готовился произнести то, что поначалу смахивало на неизбежное уведомление о разрыве. Он повысил голос, чтобы перекрыть шум ливня.

— Ты и сама уже наверняка все продумала, Вивиен. У нас не хватает смелости обсуждать это. Мы рассчитывали на твою сестру. Теперь ее нет. По твоим словам, Перси пересекает плато. Что произойдет, когда он доберется до края и наступит серьезное ухудшение? Как ты тогда будешь справляться?

— Я же тебе говорила. Патронажная сестра, три раза в день. Это бесплатная служба. Найду кого-нибудь, чтобы и по ночам помогали. Он должен оставаться в привычной обстановке.

— Это может тянуться годами. Дороти Вордсворт была ку-ку двадцать лет, прежде чем умерла. А мы что? Так и будем двадцать лет встречаться у меня в машине?

Я сказала:

— Если хочешь прекратить, прекращай. Я не намерена об этом спорить.

— Не хочу я прекращать. Я тебя люблю. Мы друг друга любим. Нам светит потрясающая совместная жизнь в сказочном уголке. Два шага до рая, а мы не можем протянуть руку. Это ясно мне и должно быть так же ясно тебе.

— В смысле?

Он помедлил и отвел взгляд.

— Надо сдать его в интернат.

Опять эта старая песня. Я заговорила с ним как с ребенком:

— Ты знаешь, что я еще раз там была. И его возила. Я его туда не отдам. И ни в какое подобное место тоже.

— Ты говорила.

— Частный пансионат мне не по карману. Я и по кредиту еле расплачиваюсь. И ты на мели.

— Точно.

Дождь стихал, и я смогла понизить голос.

— И о чем тогда речь?

— О том. — Он тоже понизил голос, но едва ли не до шепота, и медленно произнес: — Мы должны действовать.

Сказав это, он развел руками. Через несколько секунд до меня дошло. Тогда я рассмеялась, как бездарная актриса в убогом самодеятельном спектакле. Посмотрев ему в глаза, я увидела, что он серьезен. По моим ногам вверх побежали мурашки, по животу разлился холодок. Маленькое пространство салона наполнилось моим собственным дурным запахом — серным, что вполне подходило к случаю.

— Глупо, — сказала я. — Отвратительно. Нет. — И опять: — Фрэнсис, нет!

— Тебе не придется ничего делать, обещаю.

Я снова засмеялась. Меня обуяла такая паника, такой ужас, что мне было трудно перестать.

— Взгляни правде в лицо, — добавил он. — Перси предстоит много страданий.

Во второй раз посреди разговора с Фрэнсисом в машине я потянулась к дверной ручке. Прочь от него — больше я ни о чем не могла думать.

Он положил свою руку на мою, чтобы мне помешать.

— Пожалуйста, выслушай меня до конца. Сейчас у нас или — или. Либо мы действуем, либо расстаемся, как бы мучительно это ни было. Я больше не могу это выносить, и обещаю тебе: если ты согласишься, весь риск я возьму на себя.

Выбравшись из машины, я не стала тратить время на то, чтобы закрыть за собой дверцу. Я проскочила в калитку, заперла ее и кинулась дальше по саду, мимо сарая Перси и в дом.

Примерно в четыре утра, во время долгой бессонной ночи, я села в кровати и написала сестре электронное письмо. Не настоящей сестре, которая была больна, а фантому из царящей у меня в голове сумятицы.

Дорогая Рейчел,

Три дня назад Фрэнсис Бланди любезно предложил мне убить Перси, пообещав избавить меня от всякого риска, дабы после этого мы могли поселиться вместе в его деревенском доме. Разумный план? Как по-твоему?

Я не вписала ее имя в адресную строку, опасаясь, что мой палец случайно тронет кнопку отправки. Теперь, когда эта идея воплотилась из моих мыслей в напечатанные буквы, мне стало хорошо видно, как она дика и жестока. Мой шутливый или саркастический тон был самозащитой. Я не хотела оставлять эти слова на экране надолго, опасаясь, что на их месте возникнет что-то вроде зловещего электронного палимпсеста, который я не смогу очистить никакими силами. Проклятое пятно леди Макбет. Снова и снова мои глаза пробегали по строчкам и возвращались к началу. И чем дальше, тем более причастной я становилась. Сейчас написанное выглядело глупым, блеклым и... я поискала нужное слово. Не таким пугающим? Нет. Оно нормализовалось. Слова, которые я напечатала, предлагали простой способ избавления от боли, своего рода рациональную незаконную эвтаназию. Я не могла пойти в полицию. Я уже стала соучастницей преступного замысла. Слишком поздно туда звонить, и я все равно никогда на это не решилась бы.