Что мы можем знать, стр. 63

Поставив курсор за последнюю точку, я нажала на клавишу «назад» и стерла свое письмо слово за словом. Когда оно исчезло, мои мысли растерянно пошатнулись. Я хотела вернуть письмо. Оно уравновешивало меня, концентрировало тему, напоминало мне о том, чего делать нельзя, а следовательно, о том, что делать нужно. Упершись взглядом в экран, я увидела — или мне померещился — еле заметный оттиск слова «разумный». У меня не хватило духу напечатать все снова. Компьютеры взламывают почем зря — как мошенники, так и правительство. Кроме того, по какой-то причине я не могла вспомнить ту слегка юмористическую манеру, в которой изложила суть дела своей сестре.

Неделя прошла как в тумане. Я не могла думать ни о чем другом, одурела от недосыпа, и Перси раздражал меня больше обычного. Фрэнсису я не писала и не получала от него никаких вестей. Он ждал моего решения. Я подозревала, что даже затягивать с ответом значит бросать на себя тень. Насколько мне было известно, юридическое понятие соучастия довольно размыто. Мне следовало соблюдать осторожность. Но я, как идиотка, скучала по Фрэнсису. Месяцы разговоров в машине сблизили нас сильнее. Он стал моим лучшим другом, единственным, кому я могла излить душу, братом, которого я никогда не имела в лице Сэма. Можно было написать ему и уклончиво предложить встретиться. Но я терпела, потому что в то же время боялась его, боялась, что он сумеет подбить меня на нечто безумное и омерзительное. У меня родилась теория, что в его «мы должны действовать» нашла выражение сексуальная фрустрация. Если бы только мы добрались до постели! Я открыла в нем эту неожиданную жилку покорства, даже безропотности, при интимном общении — свойство, в котором он ни за что не признался бы. Да и зачем, пока мы сохраняли физическую близость и это оставалось нашим невысказанным секретом? Где-то я читала, что у Хемингуэя в поздние годы были сексуальные фантазии, в которых он представлял себя девочкой в белом платьице с оборками. Так его одевали в детстве. Но с охотничьим ружьем или удочкой для морской рыбалки в руках он ощущал себя хозяином положения. Так же и Фрэнсис — за рулем своей машины, полностью одетый и на безопасной дистанции от эротики, он безотчетно стремился мной командовать. Если бы нам удалось вернуться к нашим любовным играм, это помогло бы более или менее восстановить равновесие. Тогда из нас получилась бы здравомыслящая пара. Временами мне приходило на ум, что если бы мы с ним жили без секса, он бы меня подавил.

Но Рейчел, которая наконец собралась приехать снова, в очередной раз угодила в больницу. Питер написал элегантным почерком сочувственную записку; похоже, он забыл о пощечине. Он приедет, как только его матери станет лучше. Среди моих подруг-преподавательниц не было ни одной, кому я решилась бы доверить Перси на ночь. Все его друзья-музыканты постепенно исчезли с горизонта. Мы вновь остались вдвоем, но уже не в том смысле, что раньше. Хоть я и отвергла предложение Фрэнсиса, оно все равно маячило между Перси и мной, почти невидимое, как шлифованное стекло. Мне было страшно и стыдно, потом меня пронзало внезапной нежностью, точно электрическим разрядом, или, иногда, охватывало странное чувство отчужденности, как будто он уже ушел — я не могу подобрать другого слова — и вместо него я видела живое воспоминание. Мне приходилось уединяться, чтобы взять себя в руки.

Моя унылая рутина была прервана грустным событием — но оно хотя бы дало мне повод куда-то съездить и с кем-то пообщаться. Моя дорогая подруга Марта Маклиш, блестящая исследовательница современной французской литературы, мирно скончалась у себя дома. Она продержалась дольше, чем предсказывали врачи, и за это время, прикованная к постели, часто превозмогая боль, написала несколько прекрасных работ и закончила свои переводы малоизвестных эссе Симоны де Бовуар. До болезни Перси я часто навещала ее — мы разговаривали часами и даже смеялись над какими-то старыми приключениями. Теперь он и я отправились в путь вместе — автобусом до Оксфордского вокзала, поездом до поселка Марты и на такси до сельской церкви. Перси боялся, что мы опять едем в гостиницу, и мне пришлось несколько раз его успокаивать. Если не считать этих эпизодов, он всю дорогу спокойно смотрел в окно.

Перед церковью собралось много университетских знакомых — они стояли кучками среди могил, дожидаясь, пока их пустят внутрь. Меня тронуло то, что почти половину пришедших составляли французы. Публика была неверующая, но солидарная в своей готовности претерпеть положенное. Если кто-нибудь из наших друзей-атеистов умирал, не оставив инструкций — а это случалось нередко, — церковный ритуал исполнялся по умолчанию, и совесть живых безбожников оставалась чиста. Мы дружно повторяли хором неправдоподобные слова знакомых гимнов и слушали, как обаятельный священник возглашает о вечном блаженстве в загробной жизни, которую сейчас начинает Марта. Как горячо нам хотелось ему верить! Но даже смотреть на человека, который как будто бы и впрямь искренне считал, что это ждет всех нас, было утешительно. Перси вел себя на удивление хорошо. Он вставал и садился одновременно со всеми остальными, подпевал нам и даже знал кое-какие слова. Они застряли у него в памяти давным-давно и еще не потерялись. Родные Марты попросили четверых из нас выступить перед собравшимися. Я поднялась на резную дубовую кафедру первой и сказала о мужестве покойной, о ее любви к озорным шуткам и блестящих научных достижениях. Пока говорили остальные, в том числе двенадцатилетняя внучка, которая держалась с большим самообладанием, я задумалась о своем.

Всякий раз, когда я попадала на местную железнодорожную станцию по пути к дому Марты, ко мне возвращались трудные воспоминания о Кристофере. Я не испытывала тогдашнего страха и не слишком думала о внезапном невероятном вмешательстве полиции. Я вспоминала тот миг, когда вышла из поезда и впервые увидела одинокого малыша в конце платформы, рядом с красным предупредительным знаком, который запрещал пассажирам спускаться по бетонному пандусу к рельсам. В моей памяти все кругом было гигантским, нависающим над его крохотной фигуркой, когда он стоял спиной ко мне и смотрел на далекое черное пятно туннеля, где исчезла его мать. Он страстно хотел, чтобы к нему вернулась главная любовь его жизни. Ему было невдомек, что она сама чувствует себя потерянной и беспомощной перед лицом своих реальных и воображаемых проблем. Теперь, в церкви, и каждый раз на станции мне отчаянно хотелось утешить брошенного мальчика, привлечь его к себе, обнять и попросить у него прощения. Никто из дружелюбных незнакомцев вокруг не догадывался, что женщина, втиснутая на переднюю скамью перед самым алтарем, оплакивает не Марту, а другую свою утрату — девочку, которая могла бы стать ее лучшей подругой. Сейчас ей было бы двадцать с небольшим, а значит, она только вступила бы на порог своей захватывающей взрослой жизни. Мальчуган на платформе был ее грустным посланцем, ее братом, явившимся, чтобы заставить меня вновь поплатиться за то, что я натворила.

Через два дня после похорон случилось то, что я в своем сумеречном состоянии восприняла как дополнительную кару. Перси обильно обкакался во сне. Больше половины ночи я отмывала его и возилась с постелью. В четыре утра он твердо решил встать, одеться и получить горячий завтрак. Он хотел позвонить кому-то, хотя не мог сообразить, кому. Он настаивал, чтобы мы с ним вышли на прогулку. Ему хотелось того, другого и третьего сразу, отчего он запутался и расстроился. После этого весь его суточный распорядок полетел к чертям, и мой, уже и без того хлипкий, отправился следом. Постепенно установился новый режим. В семь-восемь вечера Перси уже спал, а между двумя и тремя пополуночи просыпался и требовал, чтобы его одели. Однажды я собиралась встать с ним вместе, но нечаянно заснула, и под утро меня разбудили полицейские, которые привели его домой. В другой раз его привели местные волонтеры. За ночь мне удавалось поспать часа два-три, и я все время дремала на ходу, иногда с трудом соображая, что́ из окружающего меня реально. На периферии зрения плавали галлюцинации — предметы, люди, пейзажи. Явь перемежалась обрывками сновидений. Мое сердце часто пропускало удар, затем бухало так, что я невольно хваталась за грудь. Находясь на ногах, я могла совсем отключиться на несколько секунд. Практика показала, что мне легче подчиняться любому требованию Перси. Если он расталкивал меня в три часа ночи и говорил, что хочет гулять, то встать и пойти с ним было меньшим испытанием, чем в пять утра поить чаем поисково-спасательную команду.