Что мы можем знать, стр. 61

Слушая его, пока ледяной негрони согревал мне горло и грудь, я подозревала, что обратного пути может не быть. Куда пропал тот устрашающий призрак из Шелдонского театра? Когда еще мужчина наливал мне ванну и предлагал создать для меня роскошный кабинет в пасторальном раю? Сознание, что выбора нет, возбудило меня. Я шагнула туда, где он сидел, взяла в ладони его голову и поцеловала ее. Потом нашла его губы. Наша опереточная идиллия началась с любовного акта на диване. Я волновалась, что занавески не задернуты и нас увидят с улицы. Но нас прикрывала высокая спинка. Все выглядело так, словно мы занимаемся этим каждый вечер, поскольку потом мы собрали с пола одежду и стали натягивать ее на себя самым будничным образом, заодно обсуждая, куда пойдем ужинать. Точно у нас за плечами уже было тридцать лет брака. Он предложил итальянское заведение, где его знали, — в нескольких минутах ходьбы, пять столиков, притиснутых к хлопотливой кухне. Мы съели там запеканку из баклажанов с пармезаном и зеленый салат, и я убедилась, что мои догадки верны. Фрэнсис запланировал для нас совместную жизнь. Его стройка превратилась в Амбар. Впервые я услышала это слово с прописной буквы, когда он увлеченно рисовал наши рабочие места, мою маслодельню, его кабинет, книги и стихотворения, которые мы напишем, сад, который вырастим, друзей, которых будем приглашать. Это была заманчивая чепуха. Мне пришлось его перебить.

— Фрэнсис. Ты же знаешь, что я не могу.

Но и это, как говорят строители, входило в смету. Он позволил сменить тему, взяв меня через столик за руку и помолчав несколько секунд.

— Я понимаю. Но мы знаем, что долго это не протянется.

Я ждала.

— Не мне тебе объяснять. Это прогрессирующая болезнь. Скоро ты перестанешь справляться. Значит, какой-то интернат. Или вроде того. А потом, говоря словами Ларкина, единственный конец [53]. Тебе будет очень, очень тяжело. Но я хочу, чтобы ты помнила: впереди есть жизнь.

Но Фрэнсис знал, что никакого интерната не предвидится. Меня вдруг замутило. Многовато оливкового масла в баклажанах. Я как следует приложилась к стакану с водой и сказала:

— Я не могу загадывать так далеко.

— И не надо. Зато я могу. Если ты не против, конечно.

— Не знаю. Я должна подумать.

— Не торопись, — торжественно сказал он.

Мы вернулись к нему, разделись в спальне и перед сном еще раз повторили диванный акт. Меня заинтриговало то, что в роли любовника Фрэнсис мягок и покорен — странный контраст с его полностью одетой властной ипостасью. Он уступал инициативу мне, что не отвечало привычному для меня образу партнера. Поначалу я медлила, затем приспособилась без больших усилий, и мне стало легко и радостно. Режим на следующие четыре дня определился: чтение, разговоры, сон, любовь и рестораны — моя версия Элизия, — а потом настала пора возвращаться домой.

Я пишу эти строки на обычной бумаге за деревянным столом в саду позади нашего дома. Отсюда открывается вид на Гленуигский залив внизу, паб и стоянку при нем, а вдали, справа от меня, крутые холмы поднимаются к горе Рошвен. Начало мая, веет слабый ветерок, комаров еще нет, и за моей спиной, в доме, Джейн Киченер режет бутерброды для нашего похода по грязным тропам через Смирисари в Ахад-эн-Эних — песчаную бухточку, облюбованную каякерами. Я еще не научилась правильно произносить ее название. Местные жители настроены дружелюбно — никаких «лет через сорок сойдете почти за своих». Кроме того, некоторые из них, в частности наш электрик и кровельщик, тоже англичане. Кружным путем я узнала, что нас прозвали здесь «двумя вдовушками». Что ж, возразить нечего. Наши почившие мужья занимают наши мысли, но мы относимся к этому — к ним — по-деловому, и ведем вполне приятную жизнь благородных отшельниц.

Мои дневники стоят на полочке над письменным столом в нашей гостиной, но мне больше нравится полагаться на свою память. Намеренно восстанавливать произошедшее — тяжелый труд, этакое силовое упражнение для мозгов: напрягаешься и вскрываешь сцену, но заодно вскрываются и другие. И постепенно это становится проще. Вдобавок вина и раскаяние — хорошие стимуляторы памяти. К дневникам я обращаюсь в основном ради того, чтобы уточнить порядок событий. В этом отношении, как давно известно, память часто подводит. Перемешанное в голове прошлое существует в своем особом времени — внеисторического настоящего. А дневник, независимо от его качества, фиксирует события, как бусины на нитке.

В этот раз, после четырех лондонских ночей, возвращение к моему земному прозябанию далось мне легче. Парадоксальным образом этому помог нежданный кризис. Сетовать на судьбу, мою или Перси, было некогда. Накануне вечером они с Питером мирно играли в настольную игру. Это возникло ниоткуда — страшный внезапный выпад, и мой муж сильно ударил мальчика по лицу. Я увидела это сама на следующий день — красное воспаленное пятно у Питера на щеке. Теперь он не приближался к дяде. Рейчел рвалась уехать. Перси дулся у себя в комнате. Он уже забыл о случившемся, но его тень омрачала ему настроение. Он знал, что произошло что-то плохое и что он сам тому виной. Я долго уговаривала его спуститься и извиниться. Меня подстегивало сознание, что в будущем мне не обойтись без Рейчел и Питера. Но Перси лежал навзничь на кровати, закинув руку на глаза и отказываясь двигаться и отвечать. Чемодан Рейчел был уже в машине. Обычно до ее отъезда мы еще часок проводили вместе. На сей раз она скупо роняла слова. С нее хватит, у нее свои проблемы. Когда я бодро обратилась к Питеру, он отвернулся. Теперь они воспринимали нас с Перси как один общий источник боли и унижения.

Когда они уехали, немалая часть вечера ушла у меня на то, чтобы уломать Перси сойти вниз и посмотреть старые записи детских телепрограмм, которые я хранила специально для подобных случаев. Понемногу настроение у него поднялось. Пока он смотрел передачу про живой уголок, я приготовила ужин. Мои попытки обсудить с ним его нападение на племянника ни к чему не привели. Оно исчезло. Вместо этого мы спели несколько песенок и полистали семейный альбом, разговаривая о фотографиях, о наших приключениях в прошлом — то есть говорила только я. Вот Перси с рюкзаком в одной руке и ключами от машины в другой перед гостиницей на берегу реки Ивенлоуд [54]. Вот я на лесной тропинке у поляны с колокольчиками. Вот Перси с улыбкой вручает довольному клиенту готовую скрипку. На каждую фотографию Перси откликался одобрительным хмыканьем. Наш врач уверял меня, что это эффективный способ предотвратить деградацию памяти. Никакого эффекта я не замечала, но продолжала листать страницы: надо было как-то убить время до отхода ко сну.

Когда Перси наконец улегся и заснул, я прочла три имейла от Фрэнсиса, но так устала, что ограничилась в ответ коротким «У нас тут проблемы, завтра напишу». Прежде чем добавить два обычных заключительных слова, я замешкалась. Перси только что получил от меня поцелуй на ночь. Предательство, моя вопиющая неверность были слишком свежи для моей измученной души. Но опустить ритуальную подпись значило бы вызвать недоумение. Так что я собралась с духом и написала: «Люблю тебя».

После тех ислингтонских дней для нас с Фрэнсисом все застопорилось. Сказались разные факторы, не связанные между собой. Я не могла к нему выбраться. На мою сестру с Питером, да и без него, я больше не рассчитывала. Помимо истории с пощечиной, у Рейчел были неурядицы с мужем и рак груди. Питер теперь боялся дяди. Работы на стройке затормозились после того, как Висенс вернулся в Эстонию к захворавшей матери. Найти ему замену оказалось трудно. Между Фрэнсисом и архитектором Саймоном возникла размолвка из-за ошибочной оценки прочности стальной балки. Продажа ислингтонского дома сорвалась, и пришлось начать все заново с другим покупателем. Перси больше не направлялся к следующей стадии своей болезни по горизонтальному плато. Он разбил наверху лагерь и не трогался с места. Ничего прогрессирующего в его состоянии не наблюдалось. Он оставался таким, каким был: иногда сердитым, иногда послушным, всегда требовательным, изредка трогательным. Я по-прежнему исключала вариант с казенным домом. Хоть и с трудом, но я справлялась. Мы с Фрэнсисом каждый день писали друг другу и продолжали по меньшей мере дважды в неделю встречаться на дорожке у задней ограды: он неизменно заезжал ко мне по пути на стройку и обратно. Преодолев стыд, я попыталась вовлечь его в круг нашей семейной жизни, и четыре раза он заходил в дом. Я представила его как товарища по колледжу — впрочем, эта моя ложь все равно не имела шансов удержаться в голове Перси дольше, чем остальные. Каждый раз Фрэнсис приносил подарки. Однажды он принес карманный гаджет с экранчиком, на котором можно было крутить диснеевские мультики. Перси очень понравилась эта штучка, хотя он скоро забыл, как она к нему попала. К Фрэнсису он с самого начала относился с подозрением, потом стал грубить ему, и в последний раз вел себя даже слегка агрессивно, так что мы решили отменить эти визиты. Наш эротический горизонт сузился до поцелуев в автомобиле, но в основном мы держались за руки и разговаривали. Возможно, это принесло нам пользу. Я тешилась мыслью, что в результате мы узнали друг друга лучше, чем большинство любовников. Наши свидания всегда были коротки, потому что я не могла надолго оставить Перси одного. Мы не тратили времени на пустую болтовню. Фрэнсис рассказывал о любовных стихотворениях, написанных им после нашего отдыха в Ислингтоне. Он читал их мне в машине в разных вариантах. Я предлагала поправки, и некоторые из них он, к моему удивлению, принимал. Он говорил о бремени славы, о том, что ему не дают ни минуты покоя, о благих делах, в которых грех не поучаствовать, о своих опрометчивых обещаниях, которые «бумерангом лупят меня по лбу». Бегство в тихую долину казалось ему спасением. Он ждал, что там его творчество выйдет на новые просторы, и ему не терпелось начать. Он часто рассуждал о том, какой будет наша совместная жизнь в Амбаре. Под окном кухни поставим глиняные горшки с полезными травами. Заведем кур, чтобы всегда есть на завтрак свежие яйца. Несмотря на гложущее чувство вины, я не удерживалась и подыгрывала ему, отвечая, что с большим удовольствием буду кормить по утрам наших курочек. Эти беседы были упоительной формой эскапизма.