Что мы можем знать, стр. 36

По мере того как я перечитывал эти статьи, Фрэнсис и Вивиен словно отступали от меня все дальше. Отсутствие реальных подробностей дает замораживающий эффект. Персонаж застывает в картинной позе, точно засиженный голубями памятник забытому генералу. Я предпочитаю того Фрэнсиса, который, не удосужившись поздравить жену с днем рождения, направляется к себе в кабинет, чтобы внести в свой подарок завершающие штрихи, и грызет по дороге яблоко. Впрочем, эта последняя деталь — лишь мое предположение.

Сразу после смерти Фрэнсиса Бланди еще ни у кого не хватало духу сказать, что он был упрямым, тщеславным, самодовольным, равнодушным к чувствам других, мелочным, узколобым, зависимым, высокомерным великим поэтом. В личном пантеоне покойного его собственный бюст стоял на верхней полке рядом с бюстом Локка. Его подарочный свиток имел больше отношения к нему самому, чем к Вивиен, иначе он не стал бы устраивать все это вечернее представление в октябре 2014-го.

Если яблоки и сослужили поэту хорошую службу в трех стихотворениях, для меня их было явно недостаточно. Стрелки часов подходили к десяти, и я всерьез проголодался. В получасе ходьбы от моего жилища был паб, где подавали кое-какую еду в дополнение к безвкусному пиву. Я выглянул в окно. Очередной ноябрьский снегопад, да и ветер, похоже, силен, однако я все-таки решил выйти. Если потороплюсь, успею перекусить чем-нибудь неаппетитным, но калорийным. Для шкафа в моей комнатке не хватало места, а вешалок для верхней одежды в нашем общежитии не выдавали. Я покопался в коробках и отыскал свой самый теплый плащ, который не надевал с тех пор, как в последний раз вернулся из Бодлианки. Ни шапка, ни перчатки мне не попались, а искать как следует не было времени.

На улице еще с прошлого раза лежал шестидюймовый слой снега, и ветер дул свирепый. Я сгорбился ему навстречу и засунул руки поглубже в карманы. В правом был сложенный лист бумаги. Старые записи, подумал я, извлекая его на свет божий. Это оказался смятый конверт, на котором стояло мое имя, напечатанное заглавными буквами. Я замедлил шаг, припоминая, потом сообразил: Дональд Драммонд и его записка с извинениями, переданная через товарища. Я двинулся дальше.

Из еды в пабе могли предложить только картофельно-луковый суп с хлебом и квадратик скользкого протеинового пирога. В понедельник вечером здесь было почти пусто. Я забыл захватить с собой книгу, но не пожалел об этом, поскольку в зале царил полумрак. В дневное время было не светлее: из-за высоких цен на стекло окна обычно делают маленькими. Чтобы чем-нибудь заняться, я вынул письмо Драммонда и увидел целую страницу, заполненную мелким шрифтом, который едва мог разобрать. Действительно, сначала шли пространные извинения за то, что грипп помешал ему со мной встретиться. Но он хотел обсудить важное дело. Недавно у него гостила семья брата, в том числе тихая одаренная девочка четырнадцати лет. Дональд прекрасно с ней ладил. Она часто заходила к нему в кабинет поболтать. Она очень милая и с необычайными способностями к математике, фактически гений. Ее зовут Долли, и она... Бездетный, я досадливо поморщился и отложил письмо. Есть у кого-нибудь хоть один сын, дочь, внук или племянница, которых не считали бы гениальными?

Владелец паба самолично принес мне тарелки и со стуком поставил их на стол. Ему не нравилась университетская шушера. Хлопоты доставляли в основном студенты, но он не видел разницы. Из супа были искусно вытравлены все овощные ароматы. Его могла спасти только щедрая порция соли. Я отправился за солонкой и нашел ее на грязном подносе у двери в мужской туалет. Потом уныло вернулся к ужину. Покончил с ним, но мне не хотелось покидать теплое место. Я снова взялся за письмо.

Увидев бумаги на моем столе, Долли спросила, чем я занят. Когда я ответил, что мы бьемся над загадкой, она заинтересовалась. Я рассказал ей о телефонном номере в дневнике Вивиен Бланди и о том, что его нет ни в одном справочнике той поры. Долли попросила разрешения на него взглянуть. Я выписал ей этот номер. Она устроилась с ним на стуле в уголке моего кабинета, а я вернулся к ответам на электронные письма, которые накопились в моей почте, пока я болел. Через полчаса она подошла и сказала мне, что ей удалось выяснить. После нескольких неудачных попыток она догадалась, что это не телефонный номер, а если так, то ноль в первой позиции можно отбросить. Она убрала его, выписала все цифры подряд — и тут же поняла, что они значат. Долли записала их в стандартном формате. Когда она показала их мне, я невольно вскрикнул. Том, это географические координаты!

Я нашел в интернете старую карту и ввел данные. Усадьба Бланди! Маслодельня! Тогда я вспомнил ту странную запись из дневника 2020 года: «запугол нас четырем». Это явно указание на место: в четырех метрах прямо на север, если считать от западного угла. Очевидно, там что-то закопано. И я сразу подумал о том же, о чем и вы. Пожалуйста, поверьте: я ничего не собираюсь предпринимать. Это ваше по праву. Вы должны добраться до маслодельни или того, что от нее осталось. 51º44´14´´с.ш., 2º4´18´´з.д. Я прошу вас только об одном: немедленно сообщить мне, что вы найдете. По-моему, я это заслужил. Вашу находку надо будет сохранить в безопасном месте под присмотром квалифицированных специалистов. Бодлианка к вашим услугам. И пожалуйста, отблагодарите Долли, желательно плиткой настоящего шоколада (если найдете, конечно). Надеюсь, вы сможете сегодня заснуть. Я точно не смогу.

Я застыл, обуреваемый противоречивыми чувствами. Разумеется, в первую очередь волнением и восторгом; мне не терпелось начать подготовку к путешествию. Но этому письму было без малого два месяца. Драммонд наверняка уже поставил на мне крест и отправился туда сам. Подозрительно, что он не послал мне новое письмо. Должно быть, он сейчас там, вынимает при свете фонарика из ямы в земле сверток с сокровищем, на которое, по его собственному признанию, я имею полное право. А может, сидит за столом и готовит «Корону» к публикации вместе с монографией, где я буду вежливо упомянут. Надо было срочно ввести цифры в компьютер и убедиться во всем самому. Я схватил письмо с конвертом и встал чересчур поспешно, с треском опрокинув стул на дощатый пол. Поднял его и устремился к двери. Хозяин окликнул меня и велел заплатить за еду и пиво. Я рассчитался, а затем преодолел первые полмили по снегу бегом. Зачем, непонятно. Звонить в Бодлианку было уже поздно. Домашнего телефона Драммонда я не знал. Мне предстояла бессонная ночь.

Я сбавил скорость и, еще не успев толком прийти в себя, подивился своей глупости: если этих цифр не нашлось ни в одном справочнике, ясно, что их нельзя считать телефонным номером! У Долли хватило ума сделать этот первый шаг и посрамить меня. А как ошибался я в своих суждениях о Дональде Драммонде, порядочнейшем из людей — если, конечно, его руки не сжимают сейчас мою поэму. Ах, эта милая умница Долли! Я напишу ей письмо с горячими благодарностями — и приложу к нему дюжину плиток настоящего шоколада, если это заморское лакомство еще доставляют на наши острова.

Вскоре я уже приближался к университетским жилым корпусам. В их совокупном свете я видел, как кружатся на ветру снежинки. Следующий вывод напрашивался, и мне пришлось остановиться, чтобы его обдумать. В мире был только один человек, которому я хотел бы все рассказать, единственный, кто мог по достоинству оценить масштаб случившегося и привнести в него правильную долю скепсиса, а также — взглянем правде в лицо — обладал средствами, достаточными для того, чтобы обеспечить экспедицию всем необходимым. Мое равнодушие испарилось мгновенно. Да, я любил ее и, конечно же, не переставал любить все последние месяцы! Я поднял глаза, моргая под усиливающимся снегопадом. Я знал, какое окно в каком высоком здании принадлежит ей. Благословенное место! Свет в ее квартире не горел, и красноречивый мистер Говард, в активном состоянии или посткоитальном сне, находился в моей постели.