Что мы можем знать, стр. 35

Пока у этого доброго великана не началось снижение когнитивных способностей, история ничего не знала о его недостатках. Близкий друг Перси, доктор и трубач из «Хотфит», сказал на его похоронах: «Какие бы естественные вещества ни выплескивались время от времени в наш мозг, превращая нас в довольных и приятных в общении людей, — эндорфины, серотонин, неважно, — у Перси их было так много, что он мог бы каждый день снабжать ими целый небольшой городок. Одна его дневная порция подарила бы любому из нас столько счастья, сколько обычному человеку выпадает за всю жизнь. Считайте это достоинством или генетической удачей, но нам повезло, что мы были с ним рядом». Такие преувеличения, слегка шутливые, считаются на похоронах почти обязательными. Вивиен была ближе к правде, когда написала спустя три недели после свадьбы: «Самое чудесное, что на каком-то подспудном уровне он просто тихо радуется тому, что существует. Несмотря ни на какие трудности, эта основа непоколебима. А потому она становится и моей».

Все недолгие годы до того, как болезнь нанесла свой удар, Вивиен упивалась их любовью и восхищалась характером Перси, который, по ее мнению, и сделал их союз таким счастливым. В четвертой тетради, когда они уже обжились в хедингтонском доме, она записала:

Книги нагоняют на него скуку, а склеивание скрипки из кусочков дерева не интересует меня. Таким образом, открывается гигантский простор для всего остального. Кажется, мы с ним прошли все тропинки от нашего дома до южной окраины Котсуолд-Хилс. Он может с первого взгляда определить любую птицу и бабочку. Ужасно обрадовался, когда ему в один день попались махаон и люцина. Я знаю названия полевых цветов. У нас обмен! Он обожает музыку во всех видах и расширяет мой кругозор за пределы Баха и проч. Я ему читаю. Он с удовольствием слушает, особенно стихи. Но ему нравится слушать, а не читать самому. В прошлом месяце он признался, что у него слабость к красным носкам. Я прочла ему тот непомерно знаменитый стишок, «Красную тачку» [37]. Он попросил еще раз. Он понял его, потому что любит вещи на вид и на ощупь, любит их за то, как они работают и что они делают с нами и для нас. Он прямо-таки видит эту тачку, какая она красная и какие цыплята белые. Я процитировала строчку из другого стихотворения Уильямса, название которого забыла: «Нет идей вне вещей». Теперь он то и дело ее повторяет — например, бормочет себе под нос после завтрака, когда целует меня и идет к себе в сарай работать.

Три года спустя она вернулась к этой записи и добавила на полях: «В любви мы забываем о том, что мы тоже вещи, которые могут сломаться или пропасть». Пока на нее не навалилось бремя ухода за мужем, она ни разу не пожаловалась в дневниках на свой брак и не выказала по его поводу никаких сомнений. О смерти Перси и заключении коронерского суда по ее поводу сообщили две местные газеты; в обеих упоминалось, что скорой помощи пришлось ждать чересчур долго. Эти вырезки хранились в бумагах Вивиен, но истерлись со временем — должно быть, их затрепали многочисленные исследователи. Лет восемьдесят тому назад какой-то библиотекарь заменил оригиналы на распечатанные копии, приложив к ним объяснительную записку. Дело попало к коронеру, поскольку были сомнения насчет того, чем вызвана смерть — повреждением мозга в результате травмы или потерей крови и опозданием скорой. В одной заметке говорилось, что смерть Перси была констатирована по прибытии в Больницу Джона Рэдклиффа. Он страдал от нарушений координации, вследствие чего споткнулся и упал с лестницы. По итогам медицинской экспертизы коронер заключил, что такой крупный человек, как Перси, должен был удариться о плиточный пол с большой силой. Скорее всего, когда Вивиен прибежала из кухни, он уже умирал.

Она ушла в себя и не общалась ни с кем, кроме своей сестры Рейчел. Редкие дневниковые записи по большей части сводятся к горькому самобичеванию. Ей следовало быть с Перси добрее, мягче и терпеливее, следовало выработать в себе отстраненность при уходе за ним, следовало помнить об их прежней любви, следовало прислушаться к совету социальной работницы и устроить для Перси спальное место внизу, в гостиной. Связь с Фрэнсисом могла стать еще одним поводом для угрызений совести, но о ней Вивиен не упоминает. Через семь месяцев от него пришел короткий мейл — вероятно, в ответ на телефонный звонок: «Ок, вечером поговорим». Возобновление романа или акт дружеской поддержки? Об этом записей нет.

Вивиен попросила сестру приехать, чтобы помочь очистить мастерскую Перси и продать по интернету его инструменты. Несмотря на слабое здоровье, Рейчел откликнулась немедленно. Два банджо Перси ушли по высокой цене. Сестры избавились и от остальных его вещей. «Халат в ванной сохраняет контуры его тела. Как больно на него смотреть... Кожаный ремешок часов повторяет форму его запястья. Со всем этим надо расстаться... На прошлой неделе приехали из Красного креста, все забрали, но облегчения нет. Неумолимый гул его отсутствия только усилился».

В этот период дневники Бланди еще больше обычного сосредоточены на его работе, стихах, которые он тогда писал, и подготовке к семинарам и лекциям в Принстоне. Первым доказательством воссоединения Фрэнсиса и Вивиен служит их совместный отдых в мае 2004-го. Вивиен уже оправилась настолько, что купила себе первый цифровой фотоаппарат. Об их приготовлениях к поездке записей не имеется. На снимках из ее архива мы видим их в южной Европе — а точнее, как давно определили исследователи, на греческом острове под названием Аморгос. Паромная переправа туда занимала восемь часов. Шансы встретить знакомых были сведены к минимуму. На самой лучшей фотографии, снятой крупным планом — возможно, попросили официанта, — они сидят бок о бок, но без физического контакта. Ни пожатия рук, ни дружеского приобнимания за плечи. Вивиен мужественно улыбается. Поэт выглядит напряженным.

Я вспомнил, где нахожусь, встал, потянулся и обвел взглядом свою келью. Жизнь моя съежилась, карьера увяла. Публикация введения к моей «биографии» утраченной поэмы вызвала мало интереса. Мой брак развалился. В лице Роуз я потерял лучшего друга, лучшую соратницу, лучшую возлюбленную, и опустился на скальное ложе равнодушия. Какой-то злой дух явился ночью с ложечкой для мороженого, зачерпнул из моего мозга эмоции самых темных сортов — ярость, унижение, жалость к себе, отчаяние — и унес их с собой. Вернись они все вместе, и я буду раздавлен. В любой день, говорил я себе, ты можешь снова начать чувствовать. Берегись. Но два месяца прошли без изменений. Я вел все те же занятия, включая тринадцатый по счету семинар с первокурсниками по стихотворению Уайета «Бегут меня те, что искали встречи». Я действовал точно во сне, объясняя устройство королевской строфы и зачитывая их попытки расшифровать эти классические стихи: «Раньше девчонки со мной трахались, а теперь они на меня плюют», — и т.д. После двух шумных ссор я был вежлив и холоден с Роуз, когда работа сводила нас вместе. Нам обоим не хотелось разговаривать. Во время первого скандала, весьма бурного, я мог не выдвигать обвинений. Достаточно было произнести его имя. В нашей постели! Она разумно бросилась в контратаку. Я был эмоционально мертв, отстранен, закрыт для нее, глух к ее нуждам. Мое безразличие стало причиной ее предательства. Мне просто не повезло: угодил не в то столетие. Я хоть понимаю, какой заразной бывает хандра? Единственная, кто меня волнует, — это Вивиен Бланди. Туше!

Идти ужинать в столовую было поздно. Я съел яблоко, вспомнив стихотворение Бланди о ковент-гарденском жонглере. В 2017-м, когда Фрэнсис умер, в газетных редакциях уже давно лежали готовые некрологи. Популярные СМИ, которым претило обсуждать стихи, вернулись к неувядающей истории о встрече поэта с королевой Елизаветой в 1988 году. Вместо того чтобы поклониться или хотя бы слегка намекнуть на это движением головы, он любезно улыбнулся и приветливо, но сдержанно поздоровался. Он отнесся к ней как к равной, негодовали тогда комментаторы. Позже на вопросы репортеров последовал такой ответ: «По поводу монархии и наследуемой власти я с Джоном Локком, нашим величайшим философом». Он любил цитировать: «монархическая и высшая власть собственно и справедливо принадлежит тому, кто может любыми средствами захватить ее» [38]. Когда ему указывали, что Локк конфликтовал не с конституционной, а с абсолютной монархией, он пропускал это мимо ушей. В серьезных газетах пропавшая «Корона» была на той стадии не более чем любопытным примечанием. В одном некрологе написали, что Бланди был нашим лучшим поэтом со времен Теннисона. В других упоминались Донн и, конечно же, Элиот. Нрав усопшего многие описывали избитым оборотом, позаимствованным у апостола Павла: «неохотно терпел неразумных». Гарриет Гейдж, должно быть, получила немалое удовольствие, слушая, как ее характеристику «неуклюжий гений с золотым сердцем» повторяют все кому не лень. Один писатель в шутку подивился тому, что у Бланди было так мало жен. «В возрасте за шестьдесят поэты такого уровня обычно имеют за плечами по крайней мере пяток свадеб». Слухи о его тайном гомосексуализме и романе с оксфордским ветеринаром быстро заглохли. Согласно общепринятому мнению, Бланди вполне удовлетворяла последовательная моногамия, но «брак с Вивиен подарил ему не только любовь, но и тихое семейное счастье в знаменитом глостерширском Амбаре, которое он вкушал на протяжении последней дюжины лет. В эту пору он создал свои лучшие шедевры, включая цикл любовных стихотворений, вдохновленных несколькими днями с Вивиен в котсуолдской гостинице».