Что мы можем знать, стр. 34

В данных обстоятельствах любая первая реплика не могла не прозвучать глупо.

— Ты рано вернулся, — без выражения сказала она.

Это было произнесено как упрек. Помолчав, я ответил:

— У тебя гость.

Она шагнула вперед, подняла подушки и отнесла бокалы с бутылкой в раковину на кухне, уничтожая улики, приводя все в нормальный вид. По крайней мере, двигаясь в этом направлении. Подойдя ко мне, остановилась и обеими руками пригладила волосы, растрепанные в случке, которую я прервал.

— Мне очень жаль, Том.

Я ждал.

— Поговорим утром. Ты можешь поспать на...

— Выгони его.

— Нет.

— Тогда я сам.

Когда я тронулся к спальне, она встала у меня на пути.

— Ладно. Ладно. Только без драки.

— Ее не будет, если он сейчас же исчезнет.

Она ушла внутрь, с шумом закрыв за собой дверь. Я бросил рюкзак на пол и сел. Из спальни доносились голоса — в основном ее, с односложными вкраплениями мужского. Даже в моем взвинченном состоянии я не мог унять любопытство. В нашем коридоре был специалист по Джейн Остин, которого, по слухам, привечали многие обитательницы преподавательского общежития. Другая возможность: когда мы с Роуз ходили в один из технических корпусов, там был рослый блондин, разработчик ИИ. Роуз долго с ним разговаривала. Он порвал бы меня на клочки за две секунды.

Дверь открылась, и моя жена вышла первой.

— Он уходит, хорошо?

Она повернула руки ладонями вниз и словно придавила ими что-то невидимое, показывая, что обстановка разряжена, или желая ее разрядить. Жалкая попытка. За ней показался любовник. Я узнал его сразу и оторопел. Кевин Говард с идеально гладким личиком и губками, созданными для поцелуев! Я встал — посторонний подумал бы, что из уважения. Возможно, так оно и было. Каков, однако! Его лучший друг, даже его мать, не поверили бы, что ему по плечу такая женщина, как Роуз. Было время, когда и сама Роуз в это не поверила бы. Не глядя на меня, он поспешил к двери. Роуз предусмотрительно держалась между нами. Как только он скрылся, она прошла мимо, тоже стараясь не смотреть в мою сторону, и заперлась в спальне. Квартиру окутала тишина. Я снял плащ и ботинки, нашел в шкафу одеяло, растянулся навзничь на диване и стал ждать, когда уймется сердце и придет сон.

Теперь я делил ванную со специалистом по двору папы Иннокентия III, его реформам, крестовым походам и духовной власти над европейскими правителями начала тринадцатого века. Когда мы с Сирилом Бейкером случайно встречались на лестничной площадке и останавливались поболтать, он вскоре переводил беседу на этот двор. Он говорил о его сложной структуре и интригах с восторженно-недоуменным видом. Предлагал дать мне почитать разные книги о нем, в том числе свою. Однажды он сказал, что был бы полностью доволен жизнью, если бы перестал наконец жалеть о том, что ему не выпало жить в ту пору.

Сирил тщательно следил за чистотой сантехники и кафельного пола в нашей ванной. Он протирал тряпочкой стены, хромированные краны и лейку душа, и посыпал унитаз хлоркой при любом удобном случае. Свои туалетные принадлежности и полотенце он каждый раз приносил с собой и уносил обратно, не оставляя после себя никаких следов. Я никогда не был неряхой, но тут и мне пришлось подтянуться. В Бодлианке я ни разу не получал номера с отдельными удобствами и потому крайне сочувственно относился к идее асептического коммунального пространства, полностью избавленного от признаков чужого присутствия. Я хотел быть один, хотел очиститься от всякой скверны, путаницы, связей и обвинений, особенно Роуз и своих собственных. Безразличие, охватившее меня в горах Сноудонии, сгустилось и отвердело в непоколебимую отрешенность затворника. Слова «нравится» и «не нравится» потеряли смысл. Моя комнатка, похожая на монашескую келью, меня устраивала. Ее загромождали коробки с одеждой, книгами и записями — они стояли вдоль стен штабелями почти до потолка. Больше коробок, чем в архивах Фрэнсиса и Вивиен, вместе взятых. Та часть моей жизни, которая не заключалась в них, парила где-то в оцифрованном виде, отрезанная от всего и вся, как я сам.

Моей единственной привязкой к миру была работа. Я никуда не продвигался, не делал открытий и ничего не писал. Погружение — вот все, чего я хотел. Плавать в сумраке невосстановимого прошлого среди знакомых затонувших судов и их обломков было достаточно. Сосредоточившись на перечитывании, я бесцельно просматривал сотни имейлов Перси Грина, начиная с 1990-х годов и позже. Технические характеристики и цены скрипок, любовные послания к Вивиен, планы на вечер и выходные, блюда, которые он намеревался для нее приготовить. Он хорошо знал итальянскую кухню, питал пристрастие к «добротным столовым винам Миди [36]», терпеть не мог плохих ножей и принес в ее квартиру на севере Оксфорда свои. В молодости он играл в регби и выступал форвардом второй линии за серьезную любительскую команду, пока не порвал связку в колене. Он обожал пешие походы, в том числе по сильно пересеченной местности, умел все починить, справлялся с проводкой и сантехникой. Среди друзей Вивиен такой мастер на все руки был редкостью и пользовался большим уважением, как Крис Гейдж у четы Бланди. Иногда Перси выручал их в экстренных случаях. Круг Вивиен складывался в основном из ученых, состоявших в браке с другими учеными. Перси бросил школу в шестнадцать лет. Чтение и разговоры о книгах действовали ему на нервы. В качестве отдыха от кропотливой возни со скрипками он играл на пятиструнном банджо в джазовой группе под названием «Хотфит», которая по уикендам развлекала публику в одном из пабов восточного Оксфорда классическими номерами Джелли Ролла Мортона. Манера его игры, с ленцой, но аккуратная, напоминала стиль Джонни Сент Сира, и он умел непринужденно применять весьма необычные увеличенные аккорды. Местные знатоки особенно ценили его соло в «Доктор Джаз».

Паб, где выступала группа Перси, находился на Каули-роуд, довольно далеко от обычных маршрутов Вивиен. Как-то теплым воскресным вечером ее привела туда знакомая супружеская пара, арабист и испанистка. Вивиен никогда не интересовалась джазом, тем более традиционным новоорлеанским, но когда она сидела за пинтой горького пива, то болтая с друзьями, то слушая, ее постепенно заворожили жизнерадостная круговерть трубы, тромбона и кларнета, слоновья поступь эуфониума, а больше всего — прерывистое синкопированное треньканье банджо. Она сама немного играла на пианино, и сноровка музыканта, использующего по четыре разных, но связанных аккорда в каждом такте, произвела на нее впечатление. Она смотрела, как его левая рука мечется вверх и вниз по ладам, любовалась игрой мускулов на оголенном предплечье и, конечно, разглядывала его лицо, «самое эротичное в человеке, если не считать ума. Ах, неужели это первый побег немолодой женщины из своего тела?»

Ее дневники отражают и словно предсказывают ее путь к нему. Он ни разу не взглянул на свои руки. Его внимание было обращено к публике, хотя «порой он награждал мимолетной улыбкой и благодарным кивком кого-нибудь из партнеров». У него «большое славное лицо», «уверенный и дружелюбный вид». Он смотрел в зал «с легким вызовом, точно говорил: надеюсь, вам так же весело, как и мне». Он заметил ее взгляд, на мгновение встретился с ней глазами и улыбнулся, не размыкая губ. Тем временем «его пальцы продолжали играть точно сами по себе, хотя иногда он наклонял голову, будто прислушиваясь». В следующее воскресенье она вернулась туда одна и подошла к нему у стойки в перерыве между сетами. Не успела она открыть рот, как он сказал:

— Снова вы. Очень приятно.

Он купил ей выпить, они поболтали, и она приходила послушать группу еще четыре воскресенья подряд, пока у них не состоялось наконец «первое свидание, и я нервничаю». После него она сказала себе: «Берегись. Хороший секс может обернуться твоей погибелью». И в другом месте: «чтобы такой великан был таким нежным, таким чутким в постели!» Она влюбилась, сообщила она дневнику. Его письмо: «Я хотел бы написать, что люблю тебя, тысячу раз, но мне пора на автобус, так что придется обойтись этим». На штемпеле стоит 17 октября. Она отметила, что он пригласил ее посмотреть его мастерскую, сырой подвал в Джерико. «На стене вырос какой-то дикий желтый гриб, а он не желает его убирать. Слишком близко к каналу. Не место для скрипичного мастера». Она подыскала ему квартирку на первом этаже эдвардианского террасного дома в северной части Оксфорда, в Саммертауне, и оплатила аренду из своего преподавательского жалованья. Через три месяца Перси получил с опозданием деньги за одну скрипку и в тот же день продал другую. Он вернул ей долг. Тем вечером они отметили удачу праздничным ужином с бутылкой хорошего вина и «решили пожениться. Это решение приняла я. П. был так рад и ошеломлен, что не возразил». На следующий день Вивиен записала: «Если бы я управляла банком любви, то назвала бы основным активом П. доброту. Большой и добрый. Как удачно!»