Что мы можем знать, стр. 33

У нас с Роуз уже не было сил обсуждать наше фиаско и его последствия. Мы прятали друг от друга глаза. Когда я сказал, что еду в Бодлианку, она даже не попыталась скрыть облегчение. Теперь я бродил после работы по горным тропам и размышлял о нашем будущем. Проку от этих размышлений было мало. Не разводиться же из-за провалившегося курса! Одна только мысль об этом означала, что наш союз хрупок. Винить другого значило бы то же самое. Но я имел право на недовольство: ведь этот курс придумал не я, а она. Спрашивая себя, люблю ли я ее, я не чувствовал ровным счетом ничего — ни за, ни против. Это уже само по себе было ответом. Тогда следует ли мне бороться за наш брак и продолжать жить с ней? Я мысленно пожимал плечами. Если я съеду, мне предложат «студию» — одну маленькую комнатку с общей ванной в коридоре. Ну и прекрасно. Остаться или съехать — мне было все равно.

Как-то вечером, после ужина в библиотечной столовой, я провел пару часов с Ларсом Корбелом. Он больше интересовался политикой, чем я. Его тревожило состояние различных гражданских комитетов, которые управляют страной на местном и общенациональном уровне. Он считал, что выборы в них отравлены коррупцией и дурным влиянием. Его поражала моя политическая наивность. Несмотря на все глобальные перипетии, сказал Корбел, за сто тридцать лет наша система толком не изменилась. Те же верхние два процента, с хорошим образованием, высокой квалификацией, трудолюбивые, знакомятся со своими супругами в элитных заведениях и обеспечивают лучшие школы и медицинское обслуживание своему потомству, которому со временем передают нажитое и поддерживают таким образом стабильность своей группы. Эта группа отрезана от нас, всех остальных, и достаточно велика и разнообразна по составу, чтобы ее члены даже не мыслили в таких категориях. Они захватили возвышенность Пеннинской гряды, превратив ее в крупный дорогостоящий жилой район. Они почти не отдают себе отчета в том, насколько плотно все контролируют. «Во имя справедливости» они устроили в гражданских комитетах засилье недоучек, бросивших школу. Малообразованные легче поддаются тонкому манипулированию. Простые люди верят слухам, более склонны к предрассудкам, неуместному гневу и необъективным суждениям. Ими нетрудно управлять. Коли уж отбор необходим, сказал Ларс, его следовало бы организовать наоборот. Высшее образование должно быть необходимым условием для приема в гражданский комитет. У нас еще довольно свободомыслящих, способных задавать неудобные вопросы. Элита превозносит мудрость простого народа и прячется за нее. Но недоучки принимают катастрофические решения.

— Например?

— Легализовать сигареты.

— Никотин? Правда, что ли?

— Закон выйдет в следующем году. Где вы были, Томас? Его выращивают в парниках на юго-западе, где царит беззаконие. У бюрократии нет ресурсов на борьбу с контрабандистами и дилерами, а казне нужны налоговые поступления. Комитет просто обвели вокруг пальца.

— Откуда вы знаете?

— Это всем известно!

Конспирология. У Ларса явно были свои причуды. Я спросил:

— А вы его пробовали?

— Табак? Один раз затянешься — и подсел. Потом умираешь от рака.

— Зачем недоучкам за это голосовать?

Ларс обжег меня взглядом.

— Администрация добивается того, чего хочет.

Я не спросил его, откуда он это взял, поскольку догадывался, что услышу в ответ очередное «это всем известно». Может, я и поспорил бы с ним насчет гражданских комитетов, но не располагал для этого достаточной информацией и не следил за событиями. Я никогда за ними не слежу — это моя старая беда. Мне интересней прошлое. Поэтому я перевел разговор на более надежную почву, и мы с удовольствием обсудили «Комос» Мильтона.

Наутро Ларс уезжал. Я подождал его в вестибюле. Ко мне подошла незнакомая библиотекарша с конвертиком в руке. Она сказала, что это записка от ее коллеги Дональда Драммонда, и извинилась за то, что не передала ее раньше. Я сунул конвертик в карман плаща. Очевидно, Драммонд извинялся за свое отсутствие. Я никому не желал худого, но без него мне было проще. Тут появился Ларс, и мы вместе пошли на станцию. Там мы постояли в сторонке и посмотрели, как бак под вагончиком наполняют из специального пруда с маленьким водопадиком. Я не напоминал о вчерашнем разговоре. Мне надоело слушать, какой я наивный. Лучше уж попрощаться коротко и любезно. Перед посадкой мы обменялись контактами и рукопожатием. Когда вагончик тронулся, я помахал ему вслед и пошел обратно.

Я думал поработать еще только ради очистки совести. На новые открытия я не рассчитывал, но через час, открыв коробку 98 из архива Бланди, наткнулся на запись в блокноте, датированную 2001 годом, — похоже, это были заметки к какому-то стихотворению, которого я не опознал. Впрямую к моей текущей задаче она не относилась, но заинтересовала меня, и я сделал фото.

Потеря как таковая. В чистом виде. Если ты наконец найдешь эту вещь (скорее нет), она не будет отвечать твоим ожиданиям. Всегда вне досягаемости — вот принцип. Так начинаются религии — с погони за невыразимым, и живут дальше, когда их боги становятся потерянными богами. Где Тор? Где Юпитер? А наш Бог? (См. «Погоню за тысячелетним царством» Нормана Кона. Предсказывают, что Бог вернется, и страстно этого ждут.) Если ты любишь природу, на ум тоже приходит потеря. Потерянный рай. Изгнание неизбежно. Детство — потерянная страна. Дети на пике своего счастья разыгрывают для взрослых наблюдателей трагическое пророчество: это ненадолго. Потеря — основа существования. Все плохое тоже теряется. Все мучители, все болезни. Потерянные цивилизации, потерянные идеалы, потерянные симфонии, компьютерные файлы, Эдемы, зонтики, любови, пейзажи, ключи, бумажники, ручки, кошки, невинность, печали, таланты, родители, мозги, очки для чтения — все уплывает прочь бесконечным потоком карнавального мусора.

За полчаса до обеда я почувствовал, что с меня хватит. Между Вивиен и Гарри не было ничего, кроме редких и неинтересных имейлов. ГИИ заморочил мне голову. Я решил уехать днем раньше. Стоило бы позвонить Роуз, предупредить ее, но я знал, что любой разговор между нами выйдет неловким. Я быстро собрался, провел необходимые заключительные операции с библиотекарем своего отдела, и в два часа уже и сам спускался на фуникулере к послеполуденному парому.

Направляясь на юг вдоль уэльского побережья, мы счастливо избежали опасности. Через пять часов борьбы со встречным ветром, который вынуждал нас ползти еле-еле, капитан вышел и сказал пассажирам, что надвигается шторм и что ради безопасности нам, возможно, придется где-нибудь его переждать. Море было скорее неспокойным, чем бурным, и все мы продремали ночь на твердых скамьях, не страдая от морской болезни. Утром и впрямь начался шторм, но к тому времени до относительно безопасного эстуария Северна оставалось всего несколько миль. Скоро мы уже скользили между опорами и угрюмыми полуразрушенными башенками старого подвесного моста. Затем повернули на восток и миновали выросшие слева от нас холмы — Котсуолд-Хилс. Пришвартоваться в порту Мальборо нам удалось не раньше шести вечера. Все прокатные велосипеды разобрали, и мне пришлось думать, идти ли до пристани Болл-Хилл по острову Мальборо двадцать миль пешком или ждать, пока кто-нибудь вернет велосипед. Я устал от путешествия по воде и решил подождать. Это был правильный выбор, поскольку в семь тридцать я уже сидел в седле, а в десять поднялся на последний паром, идущий в Саут-Даунсскую гавань.

Когда я прошел на сильном ветру последние несколько миль до кампуса, был уже час ночи. Я продрог и совсем выдохся. Роуз, вероятно, спала. Я подумал, что не стану будить ее и посплю на диване в гостиной. Добравшись наконец до нашей двери и потянувшись к рюкзаку за ключом, я смутно почувствовал неладное. Этому не стоило удивляться: я возвращался в напряженную атмосферу. Мне пришла в голову дикая фантазия, что Роуз покончила с собой и ее тело несколько дней пролежало на полу. Моя вина! Я тихо повернул ключ. Внутри горела одна лампа — у низкого столика около дивана. На столике была пустая бутылка и два бокала с остатками красного вина. Диван напоминал неубранную постель. Две его подушки валялись на полу. Дверь в спальню была закрыта. Когда я ступил в комнату и входная дверь за мной захлопнулась со щелчком, раздался приглушенный голос Роуз. «Черт!» В ночной тишине слово прозвучало отчетливо. Затем — скрип кровати. Мгновение спустя дверь распахнулась, и передо мной возникла она в халате — моя жена, взъерошенная и прекрасная, мягко прикрывшая за собой дверь спальни, где остался ее любовник.