Что мы можем знать, стр. 32

Слушай, не хочу повторяться, но мне тебя жаль. Ты связался с женщиной, которая живет в кошмаре, и вынужден тоже его терпеть, хотя мог бы быть свободным, как птица. Наши встречи меня поражают. Один вечер и кусочек утра кажутся целым веком на какой-то прекрасной далекой планете. Но в последний раз мы виделись одиннадцать дней назад, двадцать минут на дорожке, и не знаем, когда будет следующий. Наверное, это меня почти убьет, но если ты должен уйти, лучше уйди сейчас, пока мы не увязли еще глубже — после чего я уже точно умру, если ты примешь разумное решение.

Люблю тебя,

Вивиен

28 мая 2003, 19.34

Душа моя,

На бегу в маленькой костюмерной, перед выходом на сцену с Крейгом Рейном.

Никогда не читал ничего эротичнее, чем твое «еще глубже».

Надо выбросить это из головы. У меня беседа.

Вперед и вглубь! Мы справимся.

Люблю,

Фрэнсис

7 июля 2003, 03.17

Милый,

Я его ненавижу. Нет — я ненавижу то, во что он превратился. Я не справляюсь с этой огромной тушей, с его зависимостью от меня, и ненавижу то, как его болезнь высасывает из меня все соки. Он еле сознает, кто я такая, но постоянно чего-то от меня хочет и ни на секунду не оставляет меня в покое. Ненавижу его жалкие истерики и дурацкие вопросы, которые он все время повторяет. Я не могу вспомнить, каково было любить его, и ненавижу эту адскую болезнь за то, что она разрушила память о нашей любви. Ненавижу свою жизнь. Тебе будет лучше без меня. Просто уйди.

7 июля 2003, 09.53

Душа моя,

Буду завтра в два пополудни. Выходи на заднюю дорожку. За десять минут ничего с ним не случится.

Крепись,

Фрэнсис

Я хорошо помнил эту переписку: я прочел ее и кое-что отметил в ней еще два года тому назад. О том, что произошло на следующий день около дома Вивиен, никаких сведений не осталось, однако вскоре после этого Фрэнсис прислал название частного пансионата для престарелых в десяти милях от Оксфорда, и Вивиен записалась туда на прием. Он старался помочь, хотя убрать Перси с дороги и освободить Вивиен от круглосуточного ухода за ним явно было и в его интересах. В назначенный день Перси отказался ехать, и Вивиен отменила встречу. Должно быть, Фрэнсис обещал ей помощь и с оплатой, но еще до отмены поездки признался по электронной почте, что все его деньги ушли на реконструкцию Амбара.

«Он был чудесным человеком», — написала она Фрэнсису, возможно, в попытке загладить свою недавнюю вспышку ненависти.

Прошлой ночью, когда он спал, я вышла в сад глотнуть свежего воздуху. Увидела темный запертый сарай, его мастерскую, где он уже никогда не будет работать. Мне вспомнился тот день, когда я вошла туда, чтобы прибраться. Незадолго до наших четырех дней вместе. Я развернула тогда скрипку Вьетан-Гварнери, которую он не доделал. Она выглядела готовой — старинной и с потертостями по гладеньким темным краешкам, как будто на ней играло много поколений. И такая легкая-легкая! Она была прекрасна. Я держала ее в руках и думала, каким изумительным мастером он был (только не ревнуй опять), каким сильным, добрым и любящим, и какая это трагедия — для него, а не для меня.

Полезно было снова вспомнить, как угнетали Вивиен горькие мысли о болезни Перси непосредственно перед его смертью. Я прочел все их имейлы той поры. Ни Фрэнсис, ни Вивиен не смогли бы оплатить частный пансионат со своим парком, фонтанами и тому подобным, но он все равно велел ей договориться о встрече.

Когда Перси умер, Вивиен погрузилась в уныние, и их роман, казалось, оборвался. Фрэнсис улетел преподавать в Америку, и распрощались они, похоже, не слишком тепло, поскольку обмен электронными письмами прекратился на много месяцев.

Но я вновь приехал сюда ради того, чтобы изучить переписку между Вивиен и Гарри Киченером после Бессмертного ужина. Я должен был выяснить, получил ли Гарри от Вивиен или Фрэнсиса разрешение увидеть «Корону» или снять с нее копию. Старые вопросы, но при такой уйме материала нужный след легко пропустить. По каталогу период с октября 2014-го начинался со сто десятой коробки в архиве Бланди и с восьмой у Вивиен. Я поставил две эти коробки на стол, снял с них плотно пригнанные крышки и удалил перфорированные контейнеры с химикалиями, предохраняющими документы от порчи.

Это было так, словно я вошел в людную комнату или в сотый раз явился смотреть один и тот же спектакль. Меня обступили все знакомые персонажи, друзья Бланди: Джон Бейл, ветеринар, ботаник Тони Спаффорд, Грэм Шелдрейк, которого Фрэнсис называл fainéant — тунеядцем, и его жена Мэри Шелдрейк, хваленая романистка, забытая со временем, и чета Гейдж, Гарриет с Крисом, волнующиеся за своего ребенка, гончарка Джейн Киченер и Гарри Киченер. Когда-то жизнь, имущество, дружеские и любовные связи этих людей обладали самоочевидной реальностью, тогда как позади и впереди них, в прошлом и будущем, обитали тени. Теперь они сами стали тенями, коллекцией призрачных следов, — их жизнь свелась к словам, которые десятилетиями томились во тьме, погребенные под брикетами абсорбентов в коробках, хранящихся на металлических стеллажах в подвале горной библиотеки. Снова очутившись в их компании, я немного воспрял духом. Но меня иногда беспокоил вопрос, не совершаю ли я предательство, когда пишу о них. Они нуждались во мне, и я хотел, чтобы в обмен на мою заботу они прошептали мне на ухо свои секреты. Их имейлов и дневников было мало. Даже просмотрев все, что осталось от последних лет Фрэнсиса и пережившей его Вивиен, я в лучшем случае добыл бы лишь маленькую часть правды. Только они сами могли сказать мне, что происходило между ними в действительности.

В следующие два дня я прочел все с октября 2014-го по октябрь 2016-го и не нашел ничего, то есть ничего нового. Я прочитал все послания Вивиен и Фрэнсиса в адрес Гарри и его — в их. Просмотрел всю переписку между Фрэнсисом и Вивиен, ища в ней имя Гарри. Не обошел своим вниманием ни одну из социальных сетей, в которых они присутствовали. Если Гарри все-таки договорился с Фрэнсисом или Вивиен о том, чтобы прочесть поэму или получить ее копию, это могло произойти только по телефону или при личной встрече. Вивиен и Гарри никогда не переписывались особенно активно, а после того ужина и вовсе на время умолкли. Это было неудивительно. В ту пору ее раздражение на Фрэнсиса обострилось, и она определенно не имела ни малейшего желания общаться с редактором мужа. В Лондон она тогда ездила часто, но виделась там не с Гарри и Джейн, а с Питером.

Под вечер, когда на скалы спускались по-зимнему ранние сумерки, я выходил прогуляться за станцией фуникулера. Меня привела сюда, в горы, не только «Корона». Мне хотелось побыть одному. Нежданный студенческий бунт, срыв нашего курса и вызванные им неловкие объяснения с администрацией, в чьих глазах мы с Роуз теперь выглядели глупцами и неудачниками, — все это охладило наши чувства. Мы не опустились до взаимных упреков, но нас терзали стыд и неуверенность. За одним провалом мог последовать другой. Мы не навлекли бы на себя такого позора, если бы не были так близки, жили отдельно и относились друг к другу объективней. Студенты редко позволяли себе подобные выходки, и о случившемся говорили все кому не лень. Реакция университетского сообщества потрясла нас. Шуточки, издевки, презрение. Представлять, как мы с Роуз пялимся на пустые стулья — куда уж забавнее! Уполномоченный группы, Кевин Говард, стал местным героем. Его маленький спич, прозванный «экзекуцией», как-то умудрились записать, и запись пустили по рукам. Убежденные противники гуманитарных наук оживились. Наш курс «История ИИ» стал очередным примером бессмысленного проекта. Студентам надоел устаревший и исчерпавший себя способ мышления, характерный для гуманитариев вообще. Все темы этих лжеученых лишены необходимой теоретической базы. Их смелые утверждения не поддаются стандартным методам проверки. Публикации не рецензируются коллегами. Ясно, что львиную долю финансирования гуманитарного сектора следует перенаправить на развитие точных наук.