Что мы можем знать, стр. 27
Роуз изучает тот же период, но это ничуть не мешает ей радоваться нашему сонному безвременью. Она говорит, что дельфины и черепахи — это прогресс по сравнению с серединой двадцать первого века, когда океан переполняли медузы и вода в нем зацветала полями диаметром в тысячи миль. Она указывает на нашу безупречную бухту в окружении зеленых холмов с жилыми небоскребами. Разве это не прекрасно? Я соглашаюсь. С некоторой дистанции и вплоть до четкого горизонта море, пустое оно или нет, выглядит неизменным на протяжении многих столетий. Но я напоминаю ей о синдроме сдвига точки отсчета. Природа постепенно теряет свою красоту, но при этом незаметно деградируют и сами наши представления о красоте. Я был бы счастлив очутиться рядом с Вивиен, вышедшей из Амбара солнечным весенним утром 2008 года. Она с восхищением описывала местный пейзаж в имейле своей сестре. Но какую-нибудь леди эдвардианской эпохи [32], перенесшуюся на сто лет вперед, чтобы прогуляться с Вивиен, повергли бы в ужас густые заросли крапивы вместо полевых цветов на обочинах дорог и отсутствие заливных лугов, живых изгородей, вязов и пения кукушки. А рев восьмиполосной автомагистрали и гротескная вереница раскоряченных опор линии электропередач и вовсе показались бы ей воплотившимся кошмаром.
«Поэт-крестьянин» Джон Клэр — тот, кому Вивиен посвятила свою диссертацию, — был одним из немногих певцов природы, хорошо знавших свой предмет. Если бы и он перенесся на сто лет вперед, из начала девятнадцатого века в 1908 год, и совершил экскурсию по округе с той самой эдвардианской леди, то и у него случилось бы нервное потрясение. Рощи вырублены, пастбища с их полевыми цветами уничтожаются плугом, драгоценные болотистые угодья осушены, паровые машины изрыгают вонь, дороги и кишащие людьми города загажены конским навозом, сельская местность поделена на частные владения — весь старинный уклад жизни с его зверями и птицами принесен в жертву маммоне. В доиндустриальные времена точка отсчета дрейфовала медленнее. Римский центурион, перешагнувший через тысячелетие и угодивший в Европу тринадцатого века, удивился бы, обнаружив, что ее обитатели вырубили три четверти своих лесов. Но ему было бы плевать.
Когда мы спорили в очередной раз, Роуз сказала:
— Дело же не только в ежах, или что там еще пропало. Чтобы люди всерьез изменили свое понимание того, что такое благополучная жизнь, понадобилась аграрная, а потом и промышленная революция. За все приходится платить, и мы счастливее, чем компания Вивиен Бланди.
— Я нет.
— Потому что у тебя странное представление о счастье. Это не вымершая скумбрия, Том.
Я пропустил это мимо ушей и ответил, что исчезли три четверти биологических видов и что я не могу отнестись к этому спокойно. Эти животные и растения были нашими спутниками. Без них наше одиночество обострилось.
— Ладно, — сказала она, — сформулирую по-другому. Если бы ты был экологом и трудился над восстановлением исчезнувших видов, твое недовольство имело бы смысл, оно бы к чему-то вело. Но ты университетский преподаватель, как и я. От тебя ничего не зависит. Ты отравляешь себе жизнь просто так.
— Зависит. Я возвращаю в канон великую поэму о природе.
— Ты не знаешь, великая она или нет. И была ли она так уж важна, или это просто твой пунктик? В любом случае, она отправилась туда же, куда и... как назывались те шустрые птички?
— Стрижи.
— И ты сам как-то говорил, что Бланди был не в силах отличить лютик от одуванчика.
— Это здесь ни при чем. «Корона» где-то есть.
— Ее больше нет, Том!
Мы повторяли этот разговор так часто, что он превратился в своего рода ритуал. Она хотела только одного: чтобы я был счастлив. Я соглашался, что слишком много жалуюсь на наш обедневший мир. Он беднел всегда, но люди как-то это терпели. А если она считает, что опус Бланди исчез, — что ж, я найду его, опубликую и докажу, что она неправа. На это она отвечала, что поздравит меня от всей души и будет очень рада, что оказалась неправой.
— Им придется сделать тебя профессором, — добавляла она.
— Тебя тоже, если напишешь введение.
В тот период, поздним летом 2120-го, работать мне было легко и приятно. Я отбросил теории и догадки, положился на везение и прочесывал свой материал случайным образом, не слишком надеясь обнаружить что-нибудь ценное, но черпая удовольствие в других умах, других временах и постоянстве человеческой натуры на фоне радикальных внешних перемен. Она трогала меня, эта древняя будничная переписка Вивиен и Фрэнсиса с гипнотическим отсутствием знаков препинания, явно не предназначенная для посторонних глаз: «я у прачечной ты где?» — и мгновенный отклик: «сейчас буду зонтика нет». Так Фрэнсис с Вивиен искали друг друга в грозу перед тайным свиданием в оксфордширском городке Тейме в 2002 году.
В 2009-м Фрэнсиса вызвали на плановую колоноскопию, и он не мог оторваться от экрана, наблюдая, как камера скользит по его «коралловым потрохам». Его очаровало лекарство под названием фентанил. Потом, прихлебывая чай в комнате отдыха, он сделал заметки к стихотворению об этой процедуре и завершил его на следующий день. Гарри Киченер, которому он показал эти три катрена, посоветовал спрятать их в стол. Бланди ответил по электронной почте: «Согласен. Теперь, когда действие волшебного снадобья кончилось, я вижу, что мои стихи дерьмо во всех отношениях. Но знаешь что, Гарри? Все должны делать колоноскопию каждый день». Ни этого стихотворения, ни заметок к нему в архиве нет.
Еще улов. В 1997-м Перси отправил свой первый имейл. «Надеюсь, ты его получишь. Я легко могу нажать что-нибудь не то. Но все равно, первым делом хочу сказать: люблю тебя». Вивиен, уже набившая руку, отвечает: «Получила! Отлично справился, милый, и ура. Нам не придется больше лизать марки. Я тоже тебя люблю». В 1999-м пришло письмо от невролога — так совпало, что он был скрипачом-любителем и купил себе скрипку у Перси. «Пришли ваши снимки. Волноваться не о чем. Пожалуйста, позвоните мне завтра утром с 7 до 8».
В 2012-м я поехал с Вивиен на шопинг. Она отправилась из Амбара в Оксфорд, чтобы купить себе «отличную рукодельную плиссированную юбку» за полцены в магазине, который назывался «Аннабелинда». Вивиен написала Рейчел: «Было шампанское. Все одновременно веселые и грустные. Кто-то плакал. Этому славному магазинчику сорок один год — а послезавтра он закрывается!»
В 1997-м клиент пишет Перси: «Наконец-то (спасибо вам!) первый выход с ней на публику, Бетховен, Третий Разумовского [33], в Холиуэльском концертном зале [34]. Мистер Грин, она такая теплая, такая живая и отзывчивая! Я еле удержался, чтобы не подпевать этому изумительному существу у меня в руках. Когда вам попадется кто-нибудь побогаче меня, смело берите с него вдвое больше. Вы бог!»
Двое мужчин сходят с ума по Вивиен. В 1996-м захлебывающееся бумажное письмо Перси (копирую из архива Вивиен): «Что случилось? Все время думаю об этом, чувствую это, переживаю заново. Утром не мог работать. Так чудесно, невероятно, приехать в это новое место с тобой. Еще раз, пожалуйста. Сегодня?» Потом 2002-й, открытка в конверте, Вивиен от Фрэнсиса, копирую из его архива: «Все время думаю о тебе. Похоже, я свихнулся. Куда это заведет? Я должен тебя увидеть».
Были любовники и раньше, в том числе юрист по имени Родерик, а до него студент-аспирант, Тед. Вивиен сохранила только по одному страстному письму от каждого. У Бланди случались приступы ретроспективной ревности, и ей приходилось соблюдать осторожность. Но письма и записочки Перси она рискнула оставить. Мне попалась фотография Вивиен в двадцать с небольшим. Стрижка боб, кремовая блузка и короткая белая юбка, под мышкой три толстые книги. Она стояла на лужайке колледжа, за спиной река — наверное, Черуэлл. В ее взгляде сквозили озорство и вызов, в ее позе с игриво выставленным бедром — то, что она не прочь поразвлечься.