Что мы можем знать, стр. 28

В долгие летние дни за обеденным столом, когда Роуз уходила в библиотеку, я откидывался на спинку стула и грезил. Вивиен была дерзка, ее желания — сильны. Можно ли сказать, что она красивее Роуз? Нет. А умнее? Вряд ли. Но она главная героиня истории, которую я пытаюсь разгадать. И мне она ближе всех. Бланди привлекал меня, но в то же время и отталкивал. Гарри Киченер не нравился своим эгоизмом. Перси был симпатичен, но на нем лежало проклятие, и его мир не включал в себя «Корону». Вивиен знала, где поэма — моя поэма. Вот мы бок о бок на этой лужайке. Сзади, по реке, тихо скользят плоскодонки. Я беру ее за руку, мы обмениваемся легким пожатием, и она рассказывает мне, куда спрятала мою поэму.

С моей стороны было страшной ошибкой сказать Роуз, что мне нетрудно представить, как я влюбляюсь в Вивиен и женюсь на ней. Нашему браку едва исполнился месяц. Я проявил бестактность, а Роуз оказалась не в духе и отреагировала хуже некуда. Я попытался дать задний ход, но только еще больше испортил дело. На то, чтобы вернуть ситуацию в состояние, предшествующее моему опрометчивому признанию, понадобился целый день и множество покаянных слов. Но весь следующий год при малейшем намеке на размолвку она тут же ядовито замечала, что мне было бы приятнее с Вивиен Бланди. Неважно, что Вивиен уже восемьдесят лет как умерла: теперь Роуз знала, что не соответствует моему идеалу жены. Поэтому, заговаривая о своих исследованиях, я старался не упоминать имени Вивиен. В результате она словно ожила, сделалась нашей соседкой и сослуживицей, и притом моей бывшей любовницей, по-прежнему милой моему сердцу. Вивиен посещала меня в моих полуденных грезах. Это я, а не Фрэнсис, ехал в Тейм под проливным дождем, трепеща от сладостного предвкушения. Обида Роуз не была беспочвенной.

Но мы с Роуз жили счастливо, и мне не следует преувеличивать наши трудности. Точнее, мои. Это было настоящее счастье, порой переходящее в экстаз, и мы не однажды говорили друг другу, как изменил и вдохновил нас тот памятный заплыв. Вплоть до второй недели ноября мы купались ежедневно. Роуз заканчивала текущую работу и была очень довольна собой. Ее статья изобиловала хорошими идеями и уместными цитатами. Роуз убедила меня в том, что даже в годы зарождения Деструкции ее нельзя было осмысливать в литературе с помощью реализма. Это не отвечало масштабу проблемы. Я тоже был доволен, копаясь наобум в своих необъятных материалах, вылавливая оттуда разные мелочи для дальнейшего обдумывания и надеясь, что ГИИ, искусственный интеллект под контролем особой государственной службы, — я собирался прибегнуть к его помощи, — подскажет мне, в каком направлении двигаться дальше. Я уже решил опять съездить в Сноудонию. Во всем том, что не касалось работы и любовных утех, между нами тоже царило согласие — мы поддерживали друг друга добрым словом и полезным советом, читали друг другу вслух и много смеялись. Мы даже подумывали завести детей, но к окончательному решению так и не пришли. По выходным мы готовили для гостей. Проходили месяцы без упоминания имени Вивиен, а когда оно вдруг всплывало, мягкий ветерок быстро прогонял это маленькое облачко.

Доступ студентов к ГИИ ограничен. Чтобы не впасть в зависимость, они общаются с ним только через назначенный терминал, а перерыв между сеансами составляет не меньше пяти дней. В основном проблемы ребят связаны с сердечными делами, родителями, музыкой, модой и деньгами. Они бормочут свои признания, задают вопросы и тут же получают ответы. Машина — обычно они называют ее так — понимает, когда ее просят написать курсовую, и в таких случаях отключается. В письменном виде ее рекомендации порой занимают полдюжины страниц текста с одинарным интервалом и выглядят, как мне кажется, вполне здравыми и основательными, хотя мое мнение разделяют не все. Тон у нее товарищеский. Ответ на тревожный вопрос девятнадцатилетнего парня может начинаться так: «По-моему, этим она хочет что-то тебе сказать, и я думаю, что тебе стоит посерьезней отнестись к своему собственному поведению и как следует его проанализировать. Вспомни, в какую историю ты влип в прошлом году».

Жизнь респондента известна ГИИ во всех мелких подробностях, а память у него, конечно, крепкая. Ребятам это нравится. Им приятно чувствовать, что они важны, нужны и достойны заботы. Они гордятся своими постоянно растущими личными делами, где фиксируются все их выходки, успехи и провалы. ГИИ похож на свойскую тетушку — участливую, требовательную и мудрую. Такой можно доверить секреты, которых не раскроешь ни родителям, ни близким друзьям. В иные личные дела добавляется за год страниц по двести с лишним. Студенты хвастаются друг перед другим полученными от ГИИ похвалами и упреками. Во взрослую жизнь они входят героями эпоса из пустяков и страстей. Молодожены могут разрушить брак, обменявшись файлами, но многие на этом настаивают. Люди продолжают консультации всю жизнь, уверенные, что ни государство, ни коммерческие организации не имеют доступа к их материалам. Но если признаешься в преступлении, то ГИИ тебя сдаст.

Большинство из нас, гуманитариев, не спешит делиться своими личными трудностями с безжизненной программой, какой бы продвинутой она ни была. Нам разрешено общаться с ней через день. У коллег из научно-технического сектора доступ не ограничен. Наши знакомые оттуда более расположены обсуждать с ГИИ свои браки и карьерные проблемы. В гуманитарном коридоре принято относиться к нему скорее как к инструменту для исследований. В ходе работы над своим проектом я получил от него полезные комментарии по части дополнительной литературы и социального контекста. ГИИ информирует меня о том, кто чем занят в моей области, кто может посягнуть на мою территорию и кто напал на интересный след.

К началу декабря 2120-го мои надежды на случайную удачу иссякли, и работа зашла в тупик. У меня появилось странное чувство, будто я слишком много знаю; обилие материала стало ощущаться как бремя. Я потерял ориентиры и ходил подавленный. По ночам меня терзали крамольные мысли: оставь эту тему, займись вместо нее какой-нибудь фигурой из доцифровой эпохи — хотя бы Джорджем Краббом, еще одним из моих любимых поэтов, писавших о природе. Какое это было бы наслаждение — погрузиться в тот мир, еще не омраченный никакими угрозами, изучать только стихи и письма, восстанавливать образ поэта по восхищенным отзывам его друга и покровителя Эдмунда Берка и его верных почитателей Уильяма Вордсворта, Джейн Остин и Вальтера Скотта! Как славно было бы избавиться от трех миллионов прижизненных упоминаний Фрэнсиса Бланди в интернете, от двухсот девятнадцати тысяч сообщений, посланных им и ему, и от почти бесконечных ссылок на него после его смерти! Как я хотел сбежать на те илистые берега с гниющими обломками кораблей и заболоченными речными устьями и вдыхать влажный соленый воздух, слышать заунывные крики выпи, встречаться с бедными обитателями этого низкого побережья, которое Крабб знал так досконально и которое стало одной из первых после Лондона восточных зон, канувших в море!

Роуз была прямолинейна. «Идиот! Даже не думай бросать. Поговори с ГИИ».

Я сопротивлялся, но как-то раз, не зная толком, чем еще заняться, сочинил несколько вопросов для этой распрекрасной программы, которую кое-кто с кафедры философии считает обладающей сознанием. Чепуха, уверили меня технари высокого полета. Чистая проекция. Нынешний ГИИ ничем не лучше своих предков из 2030-х. Прогресс забуксовал не только в теоретических областях. Всеобщий бардак и бесконечные катастрофы остановили и разработку более совершенных машин и программ. В Суррейских холмах нет ни галлия, ни германия — нет даже меди!

Я попросил ГИИ вернуться в период на два года до и сразу после Второго Бессмертного ужина, поразмыслить в свободном режиме о сети личных отношений вокруг Бланди и предложить мне наиболее перспективный путь для дальнейших исследований. Почти все, что я получил в ответ, было знакомо и бесполезно. ГИИ хотел, чтобы я поехал в Шотландию смотреть архив Гарри Киченера. Я подавил обычное раздражение, которое вызывала у меня его панибратская манера.