Что мы можем знать, стр. 18

11

Позвольте мне повторить. Большинство наших студентов, слушателей курса по истории и литературе, ни капли не интересуются прошлым и безразличны к тем наслоениям художественной прозы и поэзии, из которых складывается наше прекрасное наследие. Они идут в гуманитарии, потому что у них нет способностей к технике и математике. Мы бедные родственники, и нам достается далеко не лучший материал. Наши кабинеты в плачевном состоянии. У многих протекает потолок. Платят нам вдвое меньше, чем нашим коллегам-естественникам. Мы утешаем себя тем, что находимся в более тесном, чем они, контакте с бездонным невежеством молодого поколения, этим духом нашего времени. Но, как отмечает наш декан Торстен Шмидт в своей ежегодной приветственной речи перед новоиспеченными первокурсниками, в их распоряжение поступают огромные горы неисследованного цифрового материала. Каждая песня, каждая ложь, случайная мысль, оперная постановка, угроза расправы, дебош панк-группы — здесь всё, более ста двадцати лет коллективного человеческого сознания, изучай не хочу. И панорама, добавляет он, придерживаясь все тех же альпийских метафор, простирается от микробиологии флоры до горных пиков на линии горизонта.

На этой ранней стадии новички еще настроены скептически. Им не верится, что люди, жившие до Наводнения, всего каких-то сто лет назад, были хоть чуточку похожи на них. Эти древние были темными, бессовестными и агрессивными, и вдобавок плохо соображали. Как заметил один из студентов поумнее, они могли бы найти себе и более полезное занятие, чем копить деньги и затевать войны. За этим брезжит, хотя никогда не высказывается вслух, мнение, что они заслужили те многомиллионные потери, которые понесли по своей вине. Только к середине второго курса большинство наших ребят начинает потихоньку понимать, что взрослые и дети, обитавшие на нашей планете в относительно далеком и очень далеком прошлом, были для себя тогда такими же реальными, как сейчас мы. До тех пор студенты не видят особой разницы между десятым и двадцатым веками, между Тридцатилетней войной и Третьей китайско-американской войной. Или между Марком Антонием и Марк Твеном. Наши юноши и девушки глубоко презирают прошлое за то, что в нем еще не создали тех фармацевтических средств, которые они с таким удовольствием потребляют, хотя никто из них не сумел бы объяснить принципы их действия. Как заметил кто-то еще давным-давно, все мы невинные дети в густом лесу наших умных изобретений.

То, что приводит наших студентов к зачаткам зрелого понимания истории и способности ценить сделанные в прошлом открытия, — это не что иное как детали. Будничная жизнь, к примеру, молодой женщины-врача середины двадцать первого века, рассказанная через ее цифровой трафик в течение недели: доставка детей в садик, борьба с трудноизлечимыми болезнями, общение с капризными пациентами и бестолковыми или одаренными коллегами, низкое жалованье, постоянный стресс, поток новостей о тревожных политических событиях, встречи с подругами, любовь или охлаждение к мужу, оплата счетов, стриминг новой музыки, запись к дантисту, планы на выходные, заказ продуктов — и так далее, картина из бесчисленных мазков разного цвета, как пейзаж Сёра, чьи работы мы показываем и объясняем, — может подтолкнуть даже самого толстокожего из наших студентов к приятию того, что самые огромные промежутки времени не в силах повлиять на человеческую природу. А если заменить эту женщину на восемнадцатилетнюю девчонку с ее вечным душевным сумбуром, огорчениями и восторгами, есть шанс добиться еще большего успеха. Но этот успех не гарантирован. Некоторым студентам не нравится видеть свои собственные отражения. За несколько лет мы провели шесть исследований на конкретных примерах. Четверо из наших объектов были ничем не примечательны, двое снискали глобальную славу в забытой молодежной культуре конца двадцатого века. Объединяло этих людей лишь изобилие следов, сохранивших подробности их повседневного существования. До изобретения Всемирной паутины, а затем электронной почты и социальных сетей даже Сэмюэл Пипс [22] не обрушивал на своих читателей такую лавину рутинных мелочей, с какой нам пришлось справляться при изучении этих шести судеб.

После того как магия деталей срабатывает и прошлое в глазах студентов населяется реальными людьми, у ребят понемногу просыпается интерес и к тому, что эти люди напридумали на бумаге или экране. Позже, в свой черед, еще и к тому, отчего некоторым из них удавалось придумывать лучше, чем другим. Тогда — вырастая из чувства истории при помощи старомодных инструментов сравнения и анализа — начинаются литературные исследования. А потом — долгожданная финальная стадия, способность оценить воображение, вырвавшееся за пределы эпох и обстоятельств на сияющие просторы вневременного эстетического наслаждения и глубокой связи с любым человеческим существом. По крайней мере, такова теория. Иногда все получается.

Вести семинары «с девяностого по тридцатый» в группах наших магистрантов стало для нас лучшей наградой. Перефразируя Диккенса, эти сорок лет были лучшими и худшими из всех времен. «Весна надежд... зима отчаяния» [23]. Я предпочитаю обсуждать со студентами период после 2015 года, когда социальные медиа начинали проникать в личную жизнь, когда волны глупых, злонамеренных или фантастических слухов начинали определять природу не только политики, но и человеческого разумения. Завораживающие процессы! Это выглядело так, будто легковерные средневековые толпы прорвались в современность, хлынули не в тот театр и на сцену с декорациями не той пьесы. В беспорядочной давке расплескивались грязные правительственные секреты, обворовывались детские годы, затаптывались славные репутации и выныривали наверх громкоголосые дураки. Тем временем сочинялись хорошие стихи, и в 2016 году у взбалмошной безалаберной пары в английском городе Стокпорте родилась будущая великая романистка Мейбл Фиск. Наконец-то цивилизация произвела на свет гения, по силе воображения равного Шекспиру. В 2023-м кембриджская группа исследователей сделала первые убедительные шаги на пути создания лекарства от Альцгеймера и других подобных болезней. Слишком поздно для Перси Грина.

12

Литературному произведению, как маленькому ребенку, порой нужно много времени, чтобы достичь полностью независимой жизни. А иногда жизни у него не бывает вообще. Из дневниковых записей Бланди и его имейлов Гарри Киченеру мы знаем, что поэт остался доволен своим чтением «Короны для Вивиен» и высоко оценил собственное достижение. «Моя КдВ работает», — отметил он в дневнике и подчеркнул эти слова дважды. Если Бланди и помнил свою поэму наизусть, у нас нет свидетельств, что он снова записал ее после того, как уничтожил все предыдущие варианты. Многие ученые ездили в Сноудонию до меня, чтобы найти какой-нибудь ее черновик или наброски, но не нашли ровным счетом ничего. Похоже, Фрэнсис выполнил свой план. Вивиен должен был достаться единственный экземпляр. Фрэнсис тепло откликнулся на экстатический панегирик Гарри, и тема биографии больше не поднималась.

В середине девяностых Гарри и Джейн купили домик в северо-западном уголке Шотландии, близ прибрежного поселка Гленуиг и недалеко от озера Лох-Мойдарт. Они часто живали там и любили эти края настолько, что после смерти Гарри от сердечного приступа в 2016 году его бумаги отправились в Университет высокогорья и островов в Инвернессе. Через пару лет открылся филиал этого университета в Форт-Уильяме, и архив Киченера переехал туда. В 2039-м, всего за три года до Наводнения, его снова перевезли, теперь уже в новый Арднамерханский университет, приютившийся на безопасной высоте у горы Рошвен всего в нескольких милях от старого поселка Гленуиг, к тому времени затопленного. В архиве Гарри нет документов в электронной форме, а его бумаги недоступны онлайн. Шотландских ученых-гуманитариев не интересует Г. Киченер — английский дачник, который ни разу, ни в прозе, ни в стихах, даже вскользь не упомянул о местных проблемах, а также об истории, ландшафте и литературе Шотландии. Несмотря на растущую славу «Короны», ни один серьезный исследователь так и не потрудился заглянуть в этот архив. Затем Наводнение и социальный хаос изолировали АУ на дальнем северо-западе, и для бландиведов с юга путешествие туда стало чересчур рискованным.