Что мы можем знать, стр. 17

Когда профессор Гарольд Киченер под аплодисменты вывел на сцену своего прославленного гостя и шурина, Вивиен вспоминала свои неоконченные проекты: две статьи для сборника, вступительную речь для грядущей конференции, программу нового школьного факультатива, парочку брошенных аспирантов и недописанную книгу, — а затем снова вернулась мыслями к своей «порушенной» личной жизни. Среди оставшихся позади «руин» была и двухнедельная поездка в Алеппо — они с Перси планировали совершить ее в этом году вместе с подругой-арабисткой и ее мужем, дипломатом. Где-то под кучей этого «строительного мусора» пряталось плотское желание. По утрам оно давало о себе знать, мягко щемило. В конце концов, думала Вивиен, она еще не так уж стара.

Двое на сцене уселись на свои места, и аплодисменты стихли. Она пристально смотрела на знаменитого поэта. Его творчеством она прониклась далеко не сразу. Примерно до тридцати она писала о своих американских любимицах: Бишоп, Секстон, Рич, Глик [20]. То, что волновало Бланди, не было ей близко. Его техническое мастерство — вот что сначала привлекло ее внимание. Потом ее тронули несколько стихов о конце любовных отношений. Посвященная Бланди лекция Карла Миллера, а годом позже — Фрэнка Кермоуда были впечатляющими, но всерьез Вивиен принялась изучать его заново — и с неуклонно растущим уважением — только после статьи Барбары Харди [21]. Никаких сомнений не оставалось: талант был налицо.

Мужчины на сцене сидели в кожаных креслах. Между ними был низкий столик, на нем стаканы с водой. Заявив, что Фрэнсис Бланди не нуждается в представлениях, Киченер принялся развернуто его представлять. Награды, премии, его сквозные темы: любовь, упадок городов, блага и напасти современности, его нашумевший отказ поклониться королеве, его яростные нападки на Тони Блэра и «новых лейбористов», его поддержка некоторых малоизвестных пожилых поэтов и писателей, не поддавшихся натиску модернизма. Киченер говорил почти четверть часа — со спокойной уверенностью и легкой полуулыбкой, вальяжно развалившись в кресле и закинув ногу на ногу. Иногда он тихонько покачивал свободной ногой в мягкой замшевой туфле.

Все это время Бланди сидел неподвижно, глядя прямо перед собой. Он был достойным воплощением расхожего образа великого поэта — грива седых волос, четко вылепленное лицо с глубокими морщинами. В пятьдесят один раннее проклятье возраста опустило ему уголки рта, изогнув его «в легкой скептической усмешке, как у Сомерсета Моэма на портрете кисти Грэма Сазерленда». Бланди выглядел человеком, бесстрашно идущим навстречу урагану: подбородок поднят, светло-голубые глаза смотрят не мигая и не пряча укора. Он не слушал речь зятя с ее бессмысленными дифирамбами.

Когда Киченер закончил, поэт встал и подошел к трибуне. Никаких формальных благодарностей и приветствий, никаких попыток подольститься к залу. Ровным голосом он объявил название поэмы — «В седле» — и стал читать ее наизусть, обводя публику суровым взглядом слева направо и обратно, точно бросая вызов тем, кто рискнет отвлечься. Он часто начинал с этого стихотворения. Многие наверняка помнили его со школьной скамьи. Девушка лет пятнадцати-шестнадцати забирается с чужой помощью на большую лошадь. Глядит сверху вниз на своего отца, который держит поводья, разговаривая с приятелем. Видит «потертую монету лысины» на отцовской макушке, и ее захлестывает радость. Теперь она над ним и больше его не боится. Проскальзывает намек на то, что он неверен ее матери и что дочь об этом знает. Огромная лошадь под ней нетерпеливо переступает с ноги на ногу. Девушка проводит ладонью по ее шелковистой шее и гладкому блестящему седлу. Она еще не свободна, но знает, что скоро поводья выпадут из отцовской руки и лошадь останется в ее власти. Перспектива скорого освобождения — от типов вроде Фрэнсиса Бланди, любили добавлять его недоброжелатели, — сделала это стихотворение очень популярным у девчонок-подростков.

Итак, он читал стихи, возвращаясь в перерывах к себе в кресло и надменно рассказывая о своей жизни, поэзии в целом и именитых поэтах, с которыми был знаком. В отличие от большинства писателей на подобных выступлениях, он не считал своим долгом хоть однажды рассмешить публику. Он говорил об Одене, Ларкине и своем «чересчур даровитом сопернике» Шеймасе Хини. Мероприятие завершилось быстро. Вместе с речью Гарри оно длилось меньше полутора часов.

К его концу Вивиен приняла решение. После встречи должен был состояться прием в Колледже Святой Екатерины. Ее туда не приглашали, но она уже обрела прежнюю уверенность. Она не сомневалась, что ей будут рады. Не прошло и сорока минут после заключительных аплодисментов, как она уже стояла в шумной комнате с бокалом вина в руке, беседуя с великим человеком о поэзии. Вблизи он оказался приветливей, чем она ожидала. Она «ломилась в открытый ум». Со стороны Бланди все было так же просто. «Молодая женщина, круглолицая и симпатичная... понимающая поэзию и тонко судящая о ней, вкл. мою... подкупила меня, к месту цитируя мои строки... явно знала, чего хочет, а мне все вокруг надоело, и я сдался».

Они, по выражению Бланди, «недурно провели время» в отеле «Рэндолф». Версия Вивиен звучала теплее, но столь же сдержанно. Она написала о «прекрасном общении» и о том, что ее «покорила беседа». Тактично выждав три дня, он отправил ей дружелюбное послание, в котором выразил надежду «как-нибудь наткнуться на нее снова». Она тоже поблагодарила его после вежливой паузы, упомянув о «хронически больном муже» — в этих словах сквозит не только желание сообщить о своих трудных житейских обстоятельствах, но и намек на свою доступность.

Вернуться к «хедингтонскому небытию» оказалось нелегко. До того дня, когда Рейчел могла снова вырваться из тисков своих собственных проблем, чтобы в очередной раз посидеть с Перси, оставался еще целый месяц. «Хочется выть», — писала Вивиен. Она невольно рявкала на Перси, затем терзалась отвращением к себе и спешила загладить вину. Однажды днем, когда он сидел перед телевизором, она заперла дверь и съездила на такси в местный дом престарелых, где ей устроили краткую ознакомительную экскурсию. Она уложилась в час, и Перси не заметил ее отсутствия. На Вивиен произвели тяжелое впечатление добродушный, но изнуренный персонал, переполненная общая комната, дешевый телевизор, работающий круглые сутки, и «вездесущая вонь дрянной стряпни, которой не удается заглушить иные запахи». Большинство обитателей было в худшем состоянии, чем Перси. Совсем упав духом, она написала Рейчел: «Я никогда не отдам его в такое место». Существовали интернаты и получше — за городом, среди зелени, с прудами, фонтанами, ласкающей слух классической музыкой, но у Вивиен не было денег.

Мы не знаем, что именно предшествовало знаменитому «котсуолдскому побегу». После первого осторожного обмена письмами дело пошло живее. Можно предположить, что стороны провели телефонные переговоры или вновь обменялись письмами, в дальнейшем уничтоженными или утерянными. Мы знаем, что пансионат для лиц, нуждающихся в медицинском уходе, посоветовала Рейчел. Он находился в более приятном месте, за Оксфордской кольцевой в районе Каули. Ни одному из биографов не удалось точно определить, где именно. Но Вивиен отвезла туда Перси на автобусе, устроила его там на пятидневный срок, после чего Фрэнсис забрал ее на такси и они отправились в долгую и дорогую поездку к гостинице, расположенной где-то в южной части Котсуолд-Хилс. Одни полагают, что это был «Лебедь» то ли в Суинбруке, то ли в Байбери, другие стоят за «Ягненка» или «Кораблик» в Берфорде. До наших времен, разумеется, ни одна из них не уцелела, да это и неважно. Важно то, что по прошествии этих пяти дней Фрэнсис принялся сочинять всем известный любовный цикл, опубликованный позже в его сборнике «Пиршество», и что возвращение Вивиен в маленький домик в Хедингтоне далось ей с еще бо́льшим трудом, чем предыдущее.