Что мы можем знать, стр. 19

По моим предположениям, в бумагах Киченера должен был отыскаться кое-какой ценный материал — возможно, даже черновик «Короны». Будь Арднамерханский полуостров не дальше Сноудонии или хотя бы Пеннин, я съездил бы туда давным-давно. Но от нас до УА шестьсот миль. Нужен паспорт, оформление которого занимает не один месяц. Сорок лет назад паром ходил на север напрямую по открытому морю, но сейчас этих рейсов уже нет. Так называемый внутренний маршрут требует частых и непредсказуемых пересадок, отчего вся экспедиция становится долгой и дорогой. В районе Архипелага Озерного края полно предательских мелей и мощных течений, а если верить слухам, попадаются и гибельные водовороты. Говорят, что из любой укромной бухточки, которых там не счесть, может вылететь банда грабителей на мощном катере и лишить тебя не только багажа, но и жизни. Пока не доберешься до бурного Моря Центрального пояса [24], о безопасности нечего и думать. Но после того как пересечешь его и уютный Нью-Глазго останется позади, те же угрозы возникнут снова, особенно когда твое судно обогнет дикий остров Раннох. Подобные перспективы выглядят малопривлекательными для кабинетного ученого. Когда я сказал это Роуз, она ответила, что опасности преувеличены и поездка пойдет мне на пользу. Это стало у нас дежурной шуткой. Она обвиняла меня в трусости. Я ее — в том, что она хочет моей смерти.

Но здесь мне необходимо сделать отступление, чтобы порассуждать о предмете, чрезвычайно меня волнующем, о привычном чувстве, которое я больше не в силах сдерживать. Стоит напечатать слова «Озерный край»... Еще подростком я горячо увлекся поэзией Вордсворта, дневниками его сестры Дороти и их юношеской дружбой с Кольриджем. Я влюбился в их простой Голубиный домик [25]. Они стали моими — эти девятьсот квадратных миль гор и озер, эти «деревья, камни и ручьи» [26]. Давно ушедшие под воду, они остаются знакомой территорией, бесконечно свободной, и я почти могу убедить себя в том, что помню их по собственным прогулкам. Она приходит без предупреждения, как пощечина, — ностальгия, хотя это слово едва ли годится для мест, которых я никогда не видел. Но где-то глубоко у меня в груди свербит эта странная смесь радости и боли — тоска, восторг, грусть. Думаю, меня поймет каждый, кто любит долгие века нашей литературы.

И это не только Озера. Я пишу названия тех мест — волшебный Суиндон! — и душа моя сразу наполняется сладкой печалью. А каково было бы очутиться там тогда, когда клубника и апельсины зимой никого не удивляли! Достаточно всего лишь назвать дату — 2010. Жить в ту кипучую и насыщенную возможностями пору, когда море держалось на почтительном расстоянии и вы могли идти в любую сторону сколько угодно, не рискуя промочить ноги! Когда можно было увидеть и услышать настоящего Фрэнсиса Бланди в славном городе Хаддерсфилде — в 1994-м, в городской ратуше! Этой тоске по тому, чего вы никогда не знали, но утратили, необходимо свое имя — отличное от ностальгии, которая означает тоску по известному. Это не то чтобы болезнь, но и пользы от нее нет. Смесь муки и радости эмоционально разрушительна, она мешает сосредоточиться. По воле случая я знаком с одним из ее изысканнейших описаний. Я прочел его еще в свою бытность аспирантом и запомнил накрепко.

Тогда мне было двадцать два года, и я выбирал тему для диссертации. Меня попросили сделать на семинаре небольшой доклад об искусстве биографии. Роясь в библиотеке, я наткнулся на книгу некоего Ричарда Холмса. Я знал его как выдающегося биографа конца двадцатого и начала двадцать первого столетий — на тот период пришелся расцвет биографического жанра. Но мне не была знакома эта его ранняя книга, «Следы», с подзаголовком «Приключения биографа-романтика».

Я снял с полки столетнюю книгу в твердом переплете, взяв ее так, как меня учили. Столько книг утрачено! На обложке была репродукция картины Ханса Тома. Я посмотрел, кто это. Художник девятнадцатого и начала двадцатого века, автор идиллических пасторальных сцен, не затронутый модернистскими течениями в искусстве и ценимый — в чем едва ли стоило его винить — Адольфом Гитлером. Обложку украшал «Путник» [27]. Человек с сумкой через плечо, в соломенной шляпе и с тростью шагает в гору по каменистой дороге вдоль речки. По обочинам растет только трава, а у деревьев поодаль чахлый и нездоровый вид — предвестие грядущего упадка лесов.

Я одолел эту книгу в читалке за два дня. Она великолепна, и помимо всего прочего в ней есть описание похода по Севеннам на юге Франции, который восемнадцатилетний Холмс совершил по стопам своего героя — своего «друга» — Роберта Льюиса Стивенсона, проделавшего тот же путь за сто лет до него. «Путешествие с осликом по Севеннам» было библией Холмса. Он останавливался в тех же деревнях, что и Стивенсон, старался придерживаться в точности того же маршрута по старым проселкам и спал, как его герой, à la belle étoile — под открытым небом. При этом он то и дело сверялся с книгой Стивенсона, которую захватил с собой. В начале 1960-х годов в цитадели La France Profonde [28] еще сохранялись остатки старого французского крестьянства. По пути Холмс болтал с местными жителями, мешая свой школьный французский с их гнусавым южным выговором, сознавая, что французский Стивенсона был почти безупречен. Оба прошли двести двадцать километров за двенадцать дней. Холмс все время следил за темпами своего продвижения и знал, опережает он Стивенсона в каждый конкретный день или отстает от него. Чаще всего ему приходилось поторапливаться, чтобы поспеть за быстрым шагом своего героя. А еще Холмс постоянно и навязчиво ощущал его присутствие, его жизнерадостность и упорство, его манеру смотреть и записывать и даже детали его снаряжения, включая блокнот в восемьдесят страниц. Отчасти это был двенадцатидневный практикум по искусству письма.

Однажды вечером после грозы, застигшей его в пути, Холмс пересек по мосту реку Алье и вошел в городок Лангонь. Городок произвел на него приятное впечатление: средневековый рынок, церковь одиннадцатого века. Но Холмса — измотанного, стершего себе ноги — мучила неотвязная мысль, смесь галлюцинации и надежды: скоро сюда придет Стивенсон. Молодой человек вернулся обратно на мост и стоял там долгое время, пока не начали сгущаться сумерки. Он снял шляпу, готовясь к вежливому приветствию. Прохожие бросали на него недоуменные взгляды. Над рекой стали проноситься летучие мыши. И тут он заметил ярдах в пятидесяти ниже по течению, на фоне угасающего западного неба, старый разрушенный мост, ведущий в город, — тот самый мост, которым, очевидно, и воспользовался когда-то его драгоценный Стивенсон. Холмс был в отчаянии и едва сдержал слезы. «Я не мог последовать за ним, не мог с ним встретиться. Его мост развалился; нельзя было дотянуться до него сквозь время, о чем печально и красноречиво свидетельствовали эти руины».

Как раз это чувство я и пытаюсь описать. Застывшая в ожидании фигура на современном мосту — это я. Рухнувший мост ниже по течению и человек, переходящий по нему реку сто лет назад, представляют прошлое, из которого я тоже исключен, прошлое, которое отсюда выглядит цельным и драгоценным — эпохой, когда основные проблемы человечества еще можно было решить. Когда слишком немногие понимали, насколько чудесны их миры, естественный и рукотворный. Как профессионал я потратил всю жизнь на то, чтобы близко узнать людей, с которыми никогда не смогу встретиться, людей, которые существовали в действительности и потому гораздо реальнее для меня, чем герои какого-нибудь романа. Я старался обнять то, до чего «нельзя дотянуться сквозь время». К примеру, мне кажется, что я мог бы влюбиться в Вивиен Бланди. Наверное, именно ее я ждал бы в сумерках, когда над рекой шныряют летучие мыши. Возможно, я даже захотел бы на ней жениться. У меня вызывают восхищение и любовь ее живой ум и придирчивая рефлексия, ее честность, образованность, ее нежная забота о Перси, хотя внутренне она и рвалась на свободу. Холмс тоже мог бы стать моим дорогим другом, так же как Стивенсон — его. Эту страстную тоску и горечь стоящего на новом мосту чувствую и я, читая об их беззаботных прогулках по великолепным, хотя и труднопроходимым землям. Мне больно думать, что в утраченном мире, который я так хорошо изучил, существование подобных мест еще никого не удивляло. Район Севенн теперь всего лишь очередная группа лесистых и гористых молчаливых островов — пожалуй, прекрасных в своем роде, если не знать, что было здесь раньше. Уже много лет, со времен войны с Францией, соваться туда не стоит, особенно с учетом враждебности местного населения. Но даже не будь этих рисков, я никогда бы не отважился на такую поездку. Я не выдержал бы близости молодых Стивенсона и Холмса, мыслей об их веселых неутомимых призраках, бодро шагающих по каменистым тропам где-то под днищем моей лодки.