Что мы можем знать, стр. 16

Рейчел старалась приезжать как можно чаще, хотя у нее самой были проблемы со здоровьем. Вивиен всегда отправлялась гулять по одному и тому же маршруту. Покинуть дом через парадную дверь значило бы очутиться на скучных пригородных улицах, по которым она и так едва ли не каждый день обходила магазины. Вернувшись после своей одинокой прогулки, она всякий раз окликала Перси и Рейчел прямо с порога; это стало рутиной, которая действовала на нее успокаивающе. В этот период, с 2000-го по 2002-й, умственные способности Перси таяли почти неуловимо, но неуклонно. Вивиен пребывала в отчаянии. Она любила его и жила «с постоянным ощущением непоправимости». Это был не тот Перси, за которого она выходила замуж, не тот, что «подарил мне столько радости и свободы».

Рейчел часто брала с собой Питера, своего старшего. Вивиен племянника обожала. Одиннадцатилетний, он только начал вытягиваться в худощавого, трогательно робкого подростка с изящными движениями. Его темно-русые волосы густо ложились на уши. Он не открывал рта, пока его не спрашивали, а на вопросы отвечал доверительным тоном, в котором слышался намек на богатую внутреннюю жизнь. Еще Вивиен поражали его глаза — темно-карие, под цвет волос, они смотрели ясно, и в них, независимо от его настроения, всегда искрился юмор. Иногда он не то чтобы мрачнел, но как-то странно замыкался в себе, словно не хотел проявлять невежливость, сообщая тетке, что отлучился в некое потайное место, которое не мог толком описать даже себе самому. Она беспокоилась, что его мягкость и деликатность не уживутся с нравами школьного спортзала и жесткой агрессивностью мужского пубертата.

Питер и Перси всегда ладили друг с другом. До болезни они часами вместе возились в мастерской: неизменно добродушный и терпеливый, Перси называл паренька отличным помощником и говорил, что у него от природы золотые руки. Питер схватывал все на лету, поскольку очень интересовался устройством чего угодно — механизмов, погоды, животных, космоса. Его внимание одинаково привлекали и электрическая шлифовальная машинка, и миниатюрные тисочки, привинченные в ряд на краю верстака. У них с дядей сложился своего рода торжественный ритуал: войдя в сарай, Питер надевал один из огромных коричневых фартуков Перси и подогнанные под нужный размер защитные очки, а потом принимался работать с обрезком высушенного палисандра, который дядя приберег специально для него. Перси умел обращаться с племянником как со своим взрослым хорошим приятелем, показывал ему аккорды на банджо и разрешал подержать скрипку, которую делал сам — не по заказу, а для души, воспроизводя из клена и ели знаменитую «Вьетан-Гварнери» 1741 года. Однажды Вивиен увидела, как они идут по садовой дорожке из сарая на ланч рука об руку, оживленно что-то обсуждая, и ее «вдруг пронзило острой любовью к ним обоим. Ребенок, которого у нас никогда не было».

Знай она, что ждет впереди, ее боль оказалась бы еще острее. Когда распад Перси только начался, визиты Питера прекратились, но не по его собственной инициативе, а по решению матери. Когда Питер наконец приехал и увидел, что сарай заперт, дядя Перси изменился и Гварнери забыта, это вовсе не выбило его из колеи. Они с Перси остались друзьями. Пожалуй, новые дядины повадки, ставшие более детскими, даже сблизили их еще сильнее. Перси не донимал Питера однообразными вопросами. Вместо этого они тихо вели бессвязные разговоры, которые могли продолжаться часами. Вивиен подслушала и записала такой:

Перси: Ты не знаешь, почему ветер дует.

Питер: Теплый воздух поднимается вверх.

Перси: А барсуки?

Питер: Они сидят под землей в своих норах, дядя Перси.

Перси: Воздух вверх, кролики вниз.

Питер: Ты хочешь сказать, барсуки.

Перси: Что барсуки?

Роуз знает дневники Вивиен почти так же хорошо, как я, а в литературе и социальной истории того периода разбирается лучше всех известных мне специалистов. Каждую из моих глав она читает еще в черновике, и наши обсуждения часто вертятся вокруг одной и той же темы. Ее настораживает, что я считаю необходимым правом строить догадки и умозаключения, делать обоснованные предположения и восстанавливать чувства и связи людей с помощью разумной проекции на них тех общечеловеческих свойств, которые за минувший с тех пор век практически не изменились. Без этой свободы, говорю я ей, нам останется лишь растерянно пожимать плечами. Костлявая длань научной беспристрастности выжмет из моих персонажей все соки. Я говорю, что мой долг — оживить прошлое, передать его на уровне ощущений, показать, каково было жить в определенную эпоху, сколько бы лет ни отделяло ее от нашей. Роуз отвечает, что мой единственный долг — не погрешить против истины. Перефразируя не Святого Августина, как я думал сначала, а знаменитого философа двадцатого века Витгенштейна, она говорит: о чем невозможно знать, о том следует молчать [18]. Или, добавляет она, всякий раз, когда ты делаешь обоснованное предположение, будь добр в этом признаться. Оба мы упрямо стоим на своем, но спорим, как мне кажется, вполне добродушно; во всяком случае, голоса не повышаем.

Наше первое обсуждение задало тон всем остальным. Роуз сказала:

— Возможно, в своих заметках я это упустила, но в дневнике Вивиен не упоминается, что именно она приготовила в тот знаменитый вечер.

— Перепела с грибами были одним из ее коронных блюд. Бланди их обожал.

— Но ты не можешь знать точно. И за чем она ездила на рынок, тогда тоже неизвестно.

— С большой вероятностью она купила там цветную капусту. Ее они тоже любили.

Но Роуз и не думала сдаваться.

— Ты даже не знаешь, ездила ли она туда вообще.

— Наверняка ездила. Вспомни дерево, которое перегородило ей дорогу на обратном пути.

— Ах да. Дерево. Или это была только большая ветка? — Я не ответил, и Роуз продолжала напирать: — А поэтический вечер Бланди в Шелдонском театре [19]? Его записали на видео?

— Нет. Но я смотрел записи десятков других его выступлений.

К моменту большой передышки, которую ей устроили в январе, — с середины дня до позднего вечера, — Вивиен уже понимала, что ей нужно не огромное небо, а стимуляция. Подробно проинструктировав Рейчел — за это время она несколько раз едва не отказалась от своего замысла, — Вивиен наконец поцеловала на прощание ее и Перси и быстро зашагала к автобусной остановке. Вскоре она уже стояла напротив Шелдонского театра, творения Кристофера Рена. До начала мероприятия оставалось еще сорок минут, но у дверей уже выросла маленькая очередь. Слева от Вивиен был паб «Кингс-Армс», где она иногда встречалась со своими студентами. За спиной у нее находился книжный магазин «Блэкуэллс», а в нескольких минутах ходьбы — Хартфорд-колледж и Нью-колледж. Эпицентр ее профессиональной карьеры. Восемь месяцев ее годового неоплачиваемого отпуска были уже позади. Сейчас ее окружала прошлая жизнь. Перейдя улицу, она стала в очередь и замерла в ожидании, ни с кем не разговаривая. Она уже забыла, как ведут себя с общительными незнакомцами.

Ее пропустили внутрь с первой же группой слушателей человек из пятидесяти. Вежливость не позволяла любителям поэзии занимать передние места. С щекочущей душу уверенностью, что имеет на это право, Вивиен сняла с одного кресла в первом ряду табличку «Зарезервировано» и села. В следующие двадцать минут, пока наполнялся зал, к ней подходили коллеги и спрашивали, как дела у Перси и как она справляется. Один из них, почетный профессор французского, сказал ей, что ему недавно сделали томографию и поставили тот же диагноз. Они обменялись замечаниями в парадоксально шутливой манере. Уже через считаные минуты она заметно воспряла духом. Как же это было приятно, позже сказала она сестре, — всего лишь перекинуться словечком-другим с теми, кто вызывал у нее уважение и восхищение, теми, кто относился с приязнью и уважением к ней самой! «Я понемногу выползала из клетки», — записала она. А когда все расселись по местам и Вивиен снова очутилась в одиночестве, она отметила еще «накал нетерпения» и такое чувство, будто «поток жизни проносится мимо меня».