Что мы можем знать, стр. 12

Наконец он вернулся за стол, в тревожную тишину. Чтение кончилось, и все сидели вокруг, как манекены. Несмотря на свои богемные повадки, Грэм обладал острым чувством социальной ответственности. Кто-то должен что-то сказать ради старого друга, подумал он. Зря, что ли, они с Вивиен столько хлопотали? Прием, как всегда, вышел отличный, да еще и переночевать оставляют. В отчаянии у Грэма едва не вырвалось, что ему особенно понравился эпизод с церковью. Но вдруг это был обычный дом? Или паб? А еще там была трещина — но в чем? Не в браке же. Речь могла идти о трагическом разрыве между хворью и здоровьем. Или между юностью и зрелостью... Когда умница Гарриет зааплодировала, он готов был перегнуться через стол и расцеловать ее.

За много лет до этого вечера Тони Спаффорд составил указатель полевых цветов, упоминаемых в шекспировских пьесах и стихах. Его уже давно не переиздавали. Статьи в нем сопровождались простыми рисунками, хоть и прекрасно выполненными. Сейчас в книжных магазинах продавались за полцены справочники на ту же тему с цветными иллюстрациями. В отличие от них, спаффордский был по-научному основателен, поэтому ботаники и шекспироведы предпочитали его, но их было слишком мало, чтобы повлиять на продажи. В оксфордском домике, где Тони жил вместе с Джоном, до сих пор стояло на полке с десяток экземпляров, и он иногда вручал один из них со своей подписью какому-нибудь высокоуважаемому коллеге. Когда во втором сонете Фрэнсиса промелькнула жимолость, Тони вспомнил шекспировский «полог ароматный» [12] и рисунок Клифтона Дарка. А потом, по мере появления в поэме все большего количества лесных, полевых и приречных растений, иногда с чудесным и при этом точным описанием, профессор вдруг вспомнил, что Фрэнсис ничего не смыслит в ботанике. Тони был опытным читателем и умел отличить выдуманного рассказчика от самого поэта. Иногда они сливаются и снова разъединяются в одном и том же стихотворении, но могут ли они расходиться так категорически с начала до конца и при этом оставаться эмоционально честными? Однажды в присутствии Тони Фрэнсис назвал лютик одуванчиком, а когда его поправили, буркнул: «Один черт». Когда Вивиен была в отлучке, комнатным растениям приходилось тяжко. Некоторые увядали и погибали.

Значит, это был прием — впечатляющий и, возможно, законный. Поэт надел роскошную маску. Его притворная искушенность словно порождалась самим ритмом стиха, легко укладываясь в строки наряду с мелодическим изяществом и тонкой наблюдательностью исследователя. Имелась неуклюже-символичная фигура Властелина Природы, предназначенная к умерщвлению, но помимо нее это были песни, проникнутые трогательной сопричастностью. Однако Тони не мог избавиться от невеликодушной мысли: все это обман, фальшивка. Фрэнсис не любит того, что так любовно воспевает его поэма. Или во всем виноват тот дух убийственного разрушения, которым будто пропитана его поэма? Профессор знал все цветы из первых пяти сонетов и никогда не сумел бы живописать их так ярко. С этим проще было бы смириться, если бы в лицедействе Бланди ощущалась толика равнодушия, но его стихи дышали глубокой нежностью к живой ткани этого мира. Нет, личное знакомство с автором только вредит. Точно облака, набегающие на полную луну, размышления Тони затмили цепочку сонетов с шестого по четырнадцатый. Пятнадцатый он выслушал, но уже не мог отринуть предубежденность. Когда чтение кончилось, он продолжал сидеть молча, как и остальные. Поэма была по-своему совершенна, в этом он не сомневался, но душу его упорно точил червячок некоего темного чувства, в котором он с началом аплодисментов опознал презрение. Тем громче он захлопал сам.

Как только ее брат начал читать и в общем разговоре временно наступил перерыв, Джейн Киченер с головой погрузилась в самоедство, осложненное привычной с детства ревностью к брату. Мало того, что она расстроилась из-за разбитого Мэри салатника — теперь ей вдобавок было стыдно за свой неприличный выкрик. Она понимала, что в их вполне светской компании бранное слово никого не могло всерьез покоробить, но оно покоробило ее — и, как она полагала, ее брата тоже.

Но у Джейн имелись и более глубокие причины для стыда. По меркам того времени они с братом получили довольно суровое воспитание. Их родители были ревностными англиканами, приверженцами Высокой церкви [13]. От Фрэнсиса, двумя годами старше, все эти часы, потраченные впустую в воскресной школе, и дополнительные уроки по Библии отскочили как от стенки горох. Лет в шестнадцать и Джейн полностью распрощалась с родительской верой, но с наступлением зрелости вынуждена была признать, что ее сформировало прошлое и что с этим уже ничего не поделаешь. Оставалось только принять себя какой есть. Она не считала себя верующей, но не могла ни читать, ни слушать атеистов, а от грубых выражений ее передергивало.

Сейчас Джейн вновь блуждала по исхоженному вдоль и поперек лабиринту любви к брату и обиды на него — западне, из которой она так и не сумела выбраться. Лазурная миска, сделанная для брата и его невесты, была одним из лучших ее творений. Она будто светилась. Легкая асимметрия лишь добавляла ей обаяния, капельку человеческого тепла. Но тогда, получив ее в подарок на свадьбу, он не разглядел этого. Их совместное детство было отравлено неравноправием. Сестра помогала брату во всем, что его интересовало: строила с ним шалаши, собирала камни для его визгливой шлифовальной машинки, притворялась пылкой болельщицей его любимой футбольной команды. Но ни одно из ее собственных увлечений — бег, музыка, художественная лепка, резьба по дереву, — ни разу не вызвало у него даже любопытства. Он просто не видел, что она делает — в том числе вместе с ним и для него. Даже книги, когда-то ее страсть, во взрослой жизни перекочевали к нему. Он украл их у нее.

То, что она радовалась его таланту и успехам, было продолжением их детских отношений. Фрэнсис никогда не заглядывал к ней в мастерскую, не спрашивал о ее работе, а когда она отправила ему газетную статью о своей выставке, даже не потрудился ее прочесть. К ним на ужин он приходил только ради того, чтобы поговорить с Гарри о своих делах. Джейн терпеть не могла, когда ее представляли незнакомым как сестру Фрэнсиса Бланди. А теперь ей полагалось благоговейно выслушать его последний шедевр и присоединиться к хору льстивых дифирамбов — все то же самоотречение, навязанное ей с пяти лет от роду.

Она хорошо себя знала. Ее досада всплыла, потому что у нее не было выбора: она любила брата и тосковала по его ответной любви. Когда-то она призналась в своих чувствах Гарри. Он прикинулся, что не понял. «Просто объясни это ему!» Но он и сам втайне боготворил Фрэнсиса и негодовал на него.

Сидя за столом, она снова включилась в происходящее. Какой-то старик почему-то лежал ничком в густой росистой траве у подножья водопада — или каменной лестницы? Джейн захотелось показать, что она тоже способна на маленький бунт. Наконец чтение завершилось. Наступила тишина, но Джейн была твердо намерена не нарушать ее. Когда Гарри провозгласил тост за Фрэнсиса, она поднесла бокал к губам, но пить не стала.

Фрэнсис еще не дочитал первый сонет, а Джон Бейл уже вернулся мыслями к покалеченной змее и тому, как тронула его пожилая пара, которая принесла ее к нему в кабинет под конец рабочего дня. Они знали, что это уж, и не боялись, что он их укусит. Но когда женщина хотела вынуть его из картонной коробки, Джон остановил ее руку своей. Пациента с повреждением позвоночника опасно перемещать. Хотя животное было в сознании, он подумал, что оно умрет и что лучше будет усыпить его, когда люди уйдут. Но перед уходом они сказали, что завтра зайдут проведать свою змею. Джона подкупила такая вера в него. Он отрезал у коробки стенки — держать ассистента ему было еще не по карману — и перенес картонное дно со змеей в операционную. Это была крупная Natrix helvetica, больше трех футов в длину, — вероятно, самка. В свете хирургических ламп отчетливый черно-желтый воротничок и черные полоски на боках выглядели неестественно яркими. Когда Джон проводил первый осмотр, змея, казалось, не спускала с него глаз, черных зрачков с оранжевой радужкой. Повреждения были в двух местах — оба, на счастье, ближе к хвосту и не такие уж серьезные. Ее переехал велосипед, а не машина. Змеи обладают впечатляющей способностью к восстановлению аксонов и нейрогенезу из особых клеток в позвоночнике. Этот процесс запускает иммунная система. Джон ввел обезболивающее и седатив, позвонил Тони предупредить, что задержится, тщательно вымыл и продезинфицировал руки и принялся за работу. Предстояло по возможности восстановить с помощью специального цемента сломанные позвонки, хрупкие, как перышки, а потом заштопать раны.