Что мы можем знать, стр. 11

В тот вечер мы с Роуз встретились, чтобы проанализировать наш провал. Мы были еще неопытны и принимали все близко к сердцу. Нам словно велели преподавать мертвый язык. Мы решили, что нет смысла снова звать специалистов. Только краснеть лишний раз. Надо хорошенько все обдумать и справиться самим. И вот на следующем семинаре мы начали с нуля, принялись по ложечке скармливать им краткую историю изменений уровня моря. Мы говорили весело, нараспев, как с дошколятами. Отпускали шуточки. Показывали цветные анимации, простые и понятные. Двадцатое и двадцать первое столетия, подъем уровня моря на два миллиметра ежегодно, в основном из-за антропогенного (мы объяснили, что это такое) потепления. Нагреваясь, вода расширяется — уровень моря растет еще быстрее. Пресноводные озера пересыхают из-за чрезмерной эксплуатации людьми, и забранная вода возвращается в океан в виде дождя и снега — дополнительный рост. Таяние льдов, эффект альбедо (объяснили) — еще больше тепла, еще выше уровень моря. Но самое главное — ядерная политика середины двадцать первого века и роковая концепция ограниченной ядерной войны, потом сбой управления российской межконтинентальной ракетой, запущенной по югу США, она падает в Атлантику, после чего на Европу, Западную Африку и побережье Северной Америки обрушиваются гигантские цунами, возникают подозрения, что этот страшный взрыв был спланирован, требующие мести патриоты оказывают политическое давление, кризис развивается, и наконец люди в панике заключают мир... Мы рассказали, как появились новые внутренние моря и как они росли вместе с количеством атмосферных осадков. Земля под ними сжималась и оседала, так что они не усыхали путем естественного дренажа, а сохраняли стабильность, как ледниковые озера. Исчезли десятки крупных городов (мы показали старые фотографии Глазго, Нью-Йорка и Лагоса), не говоря уж о мелких. Глобальная экономика и системы сбыта рухнули. Рынки и сообщества стали изолированными и самодостаточными, как в раннем средневековье. Уцелевшие научные институты, банки данных и семян, музеи, библиотеки и университеты перебрались в холмы и горы. База знаний и коллективная память в основном сохранились, так же как и интернет, позднее поддерживаемый Нигерией — о ее расцвете мы тоже рассказали. Тяжелой промышленности и использованию ископаемого топлива пришел конец. После обмена ядерными ударами на Ближнем Востоке в верхние слои атмосферы поднялись облака так называемой «военной пыли», и средняя глобальная температура снизилась. К тому времени, как поверженная Германия вошла в состав Великой России, население Земли из-за цунами, войн, голода и эпидемий сократилось до без малого четырех миллиардов. На фоне столь грандиозных бедствий мировая литература произвела на свет образчики самых горестных сетований, самой пронзительной ностальгии и самого красноречивого гнева — и все эти шедевры, пообещали мы, нам предстоит изучить вместе.

Все наши студенты заснули к концу урока или только большинство? В тот вечер мы с Роуз вернулись к ней домой и напились. Тогда мы были еще очень молоды, и в отчаянии я решил, что моя карьера загублена. Придется найти что-нибудь другое. Роуз была того же мнения. Но нас выручил черный юмор. В какой-то момент, уже за полночь, она сказала:

— Знаешь что, Том, пойду-ка я на пляж и повешусь рядом со спасательной станцией. — Она не двинулась с места.

— Давай, — сказал я.

И она спросила:

— Составишь компанию?

Мы посмеялись над собой и поцеловались, и я уже никуда не ушел.

8 

Разновидностей тишины на свете ничуть не меньше, чем разновидностей речи или мысли. Или внимания. После того как Фрэнсис произнес последнее слово заключительной строки финального сонета, вокруг стола повисли десять разных молчаний. Молчание поэта было самым простым. В своем дневнике Фрэнсис отметил, что «вернулся на землю, в настоящее, к себе самому — к тому, о ком я на двадцать минут забыл». Он ощущал приятное утомление и опустошенность. Ему больше нечего было сказать и не хотелось никого слушать. Он завершил дело. В тишине он свернул пергамент, обмотал его ленточкой и завязал ее двумя аккуратными бантиками. Возможно, ему вспомнилась при этом строчка из его раннего стихотворения о казнях гарротой в пору гражданской войны в Испании: «с привычной ловкостью, словно шнурок ботинка...» Он обогнул спинку стула жены, наклонился и вручил ей подарок вместе с поцелуем. Она прижала свиток к себе и шепнула: «Спасибо. Спасибо, милый».

Когда Фрэнсис на непослушных ногах шагал к своему месту — в мыслях у него уже пузырился бокал шампанского, — послышался звук, похожий на сдавленное рыдание. Источником была Гарриет: отняв руку от влажного лица, она улыбнулась друзьям робкой полуулыбкой и нерешительно хлопнула в ладоши — раз, потом другой. К ней с облегчением присоединились все остальные, включая Вивиен; рукоплескания нарастали, сопровождаясь негромкими «потрясающе» и «великолепно». Проще похлопать, чем сказать что-нибудь толковое. Выслушать пятнадцать сонетов в сжатом стиле Бланди после такого количества выпитого оказалось тяжелым испытанием. Борьба с приступами дремоты была неизбежна. Однако все хорошо понимали, что стали свидетелями важного исторического события, — и все как один пришли в восхищение от новой поэмы. Последующее основано по большей части на дневниках, имейлах, постах в соцсетях, горстке бумажных писем и некоторых разумных предположениях.

Гарри Киченер поднялся, взял шампанское, наполнил бокал поэту и двинулся с бутылью вокруг стола. Когда всем было налито, Фрэнсис предложил выпить за Вивиен. Затем Гарри предложил выпить за Фрэнсиса и его «Корону». Тишина, воцарившаяся после ее прочтения и мгновенно забытая, длилась примерно полминуты — так Вивиен позже написала сестре по электронной почте. Теперь все бросились шумно провозглашать тосты за поэму, в которой опознали венок сонетов только Вивиен и Гарри. Как объяснила Гарриет Крису по пути домой, к заждавшейся их Джесс, ее слезы были вызваны чудесной музыкой слов, гимном взаимопониманию в любви и воспеванием изобильной природы. «Столько тепла, — сказала она, сидя за рулем, — и так щедро, так нежно и мудро! И за всем этим маячит смерть. Я чувствовала, как меня окатывают эти волны, и мне хотелось закричать от восторга и ужаса одновременно. А когда все кончилось, я стиснула зубы, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость».

Крис кивнул и сказал: «Ага». Поэзия нагоняла на него тоску. Классическая музыка тоже. Его угнетали их глубокомыслие, торжественность и самодовольство. Он подозревал, что люди через силу изображают восхищение, чтобы не показаться необразованными дураками. Давным-давно он поделился своей догадкой с Гарриет. Она отвергла ее так гневно и презрительно, что с тех пор он зарекся поднимать эту тему. Те, кто составлял его обычный круг общения, — мастеровые, сборщики мебели и технические администраторы — никогда не обсуждали между собой струнные квартеты и стихотворные циклы. Крису ничего не оставалось, кроме как стоически держать свои подозрения при себе. Но сегодня вечером его внимание зацепилось за произнесенное Фрэнсисом слово «просцениум», и он принялся соображать, как организовать перевозку кулис из детского театра в восточном Оксфорде в другой такой же близ Карлайла. Эту сложную финансово-логистическую задачу требовалось решить так или иначе. Ни у того, ни у другого театра не было денег. В фургончик, который Крис мог раздобыть почти даром, кулисы не влезали. В качестве ответной услуги за старое одолжение можно было стрельнуть грузовик и отвезти все самому. Тогда придется еще и за бензин платить. Гарриет, конечно, одобрит. Он и не заметил, как Фрэнсис дочитал поэму до конца и наступила тишина. Обратно в комнату его вернул сдавленный всхлип Гарриет. Он с готовностью присоединился к аплодисментам и первым пробормотал «великолепно».

Грэму Шелдрейку хватило концентрации минут на пять. Как гость он чувствовал себя обязанным уделить хозяину максимум внимания. По крайней мере, на вид. Но после появления внушительной отцовской фигуры, вслед за которым прозвучал некий важный пассаж, что-то насчет трещины, его мысли начали разбредаться. Кажется, трещину дала его жизнь. Если их браку конец... или все-таки нет? С усилием выдернув себя из провала неведомо сколько минут спустя, он обнаружил, что безнадежно потерял нить. Фрэнсис стоял перед церковью, тогда как еще совсем недавно собирался искупаться в речке вместе с Вивиен, если это была она. Ну... в таком случае, если развод и впрямь неминуем, ему совсем не обязательно возобновлять отношения с Джун. Да она и сама не захочет... директор гольф-клуба, чу́дная женщина, только малость... но и Мэри, возможно, не станет возражать против такого эпизодического, ни к чему не обязывающего... У камина трудно было угадать ее настроение.