Проклятый Магазин: Чёрная Пятница! (СИ), стр. 69
— Толян. Живой?
Рассол колыхнулся. Глаза открылись не сразу, с трудом, как у человека, которого разбудили посреди второй бутылки.
— Денчик… — Голос булькнул глухо, без обычной бодрости. — Чё было? Я моргнул, а тут ты, и рожа такая, будто тебя за жабры… Ты кофе пил? Морда красная.
— Ты чего вырубился? Ты же обычно всем подряд кадык обещаешь вырвать. А тут молчал как рыба.
Толик задумался. Брови сдвинулись, укроп проплыл мимо носа, и он даже не попытался его цапнуть.
— Не знаю, братуха. — Он сказал это почти без бравады, и это меня насторожило больше всего. — Как будто кто-то внутри свет выключил. Знаешь, как в подъезде выключатель хлопнет, и ты стоишь в темноте и не помнишь, куда шёл. Вот так. А потом обратно включили.
Хм… так он что, не притворялся? Его реально вырубило?
— И всё?
— И всё. — Он поморгал. — Только холодно было. Хотя мне тут вообще не бывает холодно, рассол же.
Я вернул банку на место. Лицом в зал, на этот раз. Пусть смотрит, вдруг что заметит раньше меня.
С улицы донёсся звук.
Не шаги, а скрип и дребезг, ритмичный, как у тележки в супермаркете, у которой одно колесо живёт своей жизнью. Я подошёл к двери и выглянул под козырёк.
По Веретейскому тупику, сквозь красную морось, катилась складская рохля. Обычная такая, синяя, с ржавыми вилами, каких на любом складе штук пять. Толкал её человек в ливрее.
Ливрея была тёмно-зелёная, с золотым галуном и двумя рядами пуговиц, безупречная, из какого-то века, где ещё носили такое всерьёз. Только вся мокрая, и капли на ней не впитывались, а лежали поверх сукна, круглые и красные, как бисер.
Лицо у него отсутствовало. То есть черты были на месте, нос, губы, брови, но всё это ничего не выражало, а глаза походили на стеклянные шарики, какие вставляют плюшевым зайцам.
Рук у него не было. Точнее, не было кистей. Предплечья, обтянутые манжетами, уходили в ржавое железо ручек рохли гладко, без шва и края, где плоть кончается и начинается металл. Просто рука становилась тележкой, и всё.
Он докатил рохлю до самого порога, упёрся вилами в бетон и замер. Стеклянные глаза смотрели куда-то сквозь стену.
— Это со мной, — сказала она из зала, не оборачиваясь. — Не пугайся, мальчик, он не заходит. Ему не положено. И не разговаривает. Ну ты понял, тоже не положено.
— Он… кем работает?
— Тем, чем стал. — Перчатка изящно махнула в его сторону. — Когда-то он очень хотел носить за мной покупки. Я исполнила желание.
Она отставила золотой стаканчик на край ящика и достала из складок платья свиток. Тонкий, как папиросная бумага, желтоватый, он разворачивался и разворачивался, пока конец не лёг ей на колени.
— Список, — сказала она. — Мой и моих сестёр. Нас семь, и каждая добавила от себя. Некоторые сёстры не очень… конкретны. Надо будет проявить смекалку.
Я взял лист. Сплошные клинья и палочки, ровные ряды, будто птица ходила по глине. Никакой кириллицы.
А потом я на них посмотрел, и клинья сами полезли в мозг, перестраиваясь в слова. Не глазами читал, а чем-то за глазами, и это что-то заскрипело от нагрузки.
Из носа потекло. Чуть-чуть, тёплой ниткой на верхнюю губу. Я вытер тыльной стороной ладони. Кассирские издержки, бывает.
Список был дикий.
«Что-то, что хрустит, как кости врагов под колесницей».
«Запах утра, в которое не хочется просыпаться».
«Мерзкая сладость, скрывающая яд».
«Ну не знаю… Такого вот хочу и вот такого, ну ты понял. И чтобы с запахом клубнички. Подбери на своё усмотрение, у меня нет времени».
«Соль из-под порога. Восемь мер».
«Серебряные иглы. Много».
Глава 19
ЧЕРНАЯ ПЯТНИЦА НАБИРАЕТ ОБОРОТЫ
На иглах я споткнулся. Перед глазами встала колба в клубе «Полночь», ледяное сердце, иголки в нём, натянутые нитки. Зачем семи сёстрам иглы? Что они собираются шить?
Спрашивать я не стал. Кассир, а не следователь. Списочек такой, будто клиентки беременны и под жестким действием гормонов и сами не знают, чего хотят. Странно, что солёных огурчиков не заказали. Но похрен.
Сейчас что-нибудь сообразим.
— Работаем, — сказал я вслух, в основном себе.
«Хрустит, как кости под колесницей» ушло в чек сухариками «Холодец и хрен» из Нижнего ящика. «Запах утра, в которое не хочется просыпаться» закрыл блок самых дешёвых сигарет с полки у пола, тех, что пахнут пепельницей ещё до вскрытия. Под «Мерзкую сладость, скрывающую яд» отлично подошли эклеры с истёкшим сроком, которые я вторую неделю боялся списывать. Потому что они, кажется, смотрели на меня из холодильника.
Клубничку я решил трактовать как жвачку, ароматизатор для машины и мыло в цветной обёртке. На своё усмотрение так на своё усмотрение.
И это был далеко не весь список. Список личных пожеланий закончился, далее пошли покупки мелким шрифтом.
Соль, табак, спирт-абсолют, «Полночь Вавилона» три блока, уголь для розжига с пометкой «не горит, но греет». Нижний ящик пустел на глазах. Пару раз пришлось его выгребать до дна и бежать на склад.
И вот на складе я остановился.
Двадцать один шаг. Я мерил это помещение, как и зал, от двери до сетки подъёмника, двадцать один. Потом стало двадцать три. Теперь шагов было аж тридцать и никакого спора.
Просто дальше, за поддонами, в темноте стояли новые стеллажи. Три ряда, которых там отродясь не было, и на них коробки с чужой маркировкой, и от них тянуло тиной и холодом сильнее, чем от шахты.
Магазин расширился под Чёрную Пятницу, как расширяется желудок перед праздничным столом.
Я взял с ближайшего стеллажа коробку с иглами, серебряными, в вощёной бумаге, и ушёл, не оглядываясь на новые ряды. Разберусь при инвентарке. Или не разберусь.
Грузил я в телегу через порог, не выходя за открытую дверь. Швейцар не шевелился, только стеклянные глаза чуть поблёскивали от огней вывески. Коробки ложились ровно, я их ещё и стянул стрейч-плёнкой из хламовника, чтобы не рассыпались по дороге.
Пока я бегал, в зале началось своё представление.
Шамхат встала со своего трона из ящиков и подошла к стеллажу. К банке.
— Что это у тебя? — спросила она через плечо, когда я вынырнул из склада с очередной коробкой.
— Декор с функцией голосового помощника, — ответил я, не сбавляя шага.
— Э! — булькнуло из банки. — Сам ты декор. Слышь, красавица, ты чё такая высокая? Тебя в хрущёвку не пустят, потолок пробьёшь.
Она наклонилась к банке. Зрачки нашли Толика, поискали пульс и, как и в случае с гостем, не нашли, но тут не расстроились, а заинтересовались.
— Оно разговаривает.
— Не только. Ещё и пить просит.
— Я не оно, я Толик. — Лицо в рассоле прижалось к стеклу, расплющив нос. — А ты чё в платке? Стесняешься? Не надо стесняться, если там зубы, то мне зубастые женщины нравятся, у меня у самого вон, видала?
Он показал зубы. Острые, как у пираньи. Шамхат смотрела на них с тем же выражением, с каким я смотрел на её декольте: смесь ужаса и профессионального любопытства.
— Прелесть, — сказала она наконец. — Говорящая закуска. Мальчик, он твой?
— Он на балансе. Списать не могу, продать не могу, только хранить.
— Я не закуска! — возмутился Толик, и банка звякнула по полке. — Я, между прочим, тебе тут комплименты делаю, а ты… Слышь, а у тебя подруги есть? Такие же высокие? Мне бы подруга не помешала.
— Шесть сестёр, — сказала Шамхат. — Все высокие.
— Заметано.
Она выпрямилась и вернулась к ящикам, но, пока шла, я слышал под платком что-то, похожее на смех.
Последняя коробка легла в телегу. Я вернулся за прилавок и пробил итог.
На Терминале сумма вылезла такая, что я пересчитал разряды дважды. Пятнадцать процентов от неё превращались в… в даже страшно говорить во что.
— Картой, — сказала она и протянула мне не карту, а пластину.