Проклятый Магазин: Чёрная Пятница! (СИ), стр. 70

Чёрная, тяжёлая, как кафельная плитка, но гладкая, будто отполированное стекло. Обсидиан. По нему бежали золотые жилки, тонкие, как трещинки, и складывались в цифры, которые я не успевал прочесть, они уже перестраивались в другие.

Я приложил её к терминалу, к обычному пластиковому терминалу для банковских карт, который стоит у нас для бабулек с пенсией.

Пищать он не стал. Вместо привычного «пи-и-ип» изнутри пошёл низкий металлический звук, протяжный, вибрирующий, и я не сразу понял, на что он похож. Потом понял.

Терминал мурлыкал. Как кот на батарее, только из железа, и с таким явным, почти неприличным удовольствием, что я убрал руку с корпуса.

Чек полез из щели медленно. Бумага была наша, кассовая, серая, но буквы на ней выдавились золотым тиснением, как на дорогом меню.

Шамхат взяла чек двумя пальцами, встала, дошла до порога и положила его поверх коробок. Швейцар ожил без единого звука. Развернул тележку, металл скрипнул по бетону, и он покатил её в красный дождь, той же ровной поступью, с каким пришёл. Через десять метров его не стало видно.

— Он донесёт, — сказала она. — Всегда доносит. Это единственное, что у него осталось.

Она села обратно на ящики и расправила юбку.

— А я, пожалуй, прогощу до утра, мальчик. Хочу посмотреть, как ты работаешь. Знаешь, мужчина, у которого при виде меня в голове одни налоги… Такое надо изучать.

— Смотрите, — сказал я. — Только от прилавка не отвлекайте, у меня выработка.

Она рассмеялась снова, и бутылки снова зазвенели.

А потом я услышал шум.

Не дребезг тележки и не дождь. Что-то густое, чавкающее, шелестящее, как будто по мокрому асфальту тащат много мешков сразу. Звук шёл с улицы, из-под козырька.

Я подошёл к окошку и… охренел.

Дождь лил стеной, красный и бесшумный. А под козырьком, в дёргающемся свете вывески, где буква «О» мигала, как обычно, стояла очередь.

Ровная. Спокойная. Так стоят в супермаркете за хлебом, когда касса одна, а времени много.

Первым стоял кто-то в водолазном костюме, старинном, с медным шлемом, и из-под шлема на бетон текла чёрная вода. За ним человек, очень высокий, у которого вместо головы на плечах торчала птичья клетка, пустая, с открытой дверцей. Дальше три фигуры в дождевиках, лиц под капюшонами не было, только темнота. За ними женщина из битого стекла: каждый осколок отражал вывеску, и когда она чуть двигалась, вся переливалась, как разбитая витрина.

Человек десять. Я посчитал, у меня хорошо с этим.

Из темноты тупика выходили ещё. Из-за гаражей, со стороны сквера, от трамвайных путей. Пятнадцать. Двадцать. Они не бежали и не толкались, просто стекались к вывеске и пристраивались в хвост, будто всю жизнь только это и делали.

Тридцать.

Я посмотрел на дедовские часы. Стрелки показывали половину третьего, и тикали они, как обычно, ровно, вопреки всему, что творилось снаружи.

До конца смены ещё до хрена времени.

Терминал за спиной вспыхнул. Не зелёным, а красным, во весь экран, и буквы на нём были крупнее, чем я когда-либо видел.

[ЧЁРНАЯ ПЯТНИЦА НАБИРАЕТ ОБОРОТЫ. ЗАЩИТНЫЕ ПРОТОКОЛЫ СНЯТЫ. ОБСЛУЖИТЕ ОЧЕРЕДЬ.]

— А до этого что было? — спросил я у экрана, потому что спросить больше было некого. — Разминка?

Экран не ответил. За спиной Шамхат с интересом отпила из золотого стаканчика.

Первый в очереди, тот, что в водолазном шлеме, поднял руку и постучал по бронестеклу. Тихо, вежливо, три раза.

Из тупика шли ещё.

Первым до окошка добрался водолаз, но обслужить его я не успел.

За его спиной звякнуло, будто кто-то уронил поднос с рюмками, и женщина из битого стекла подалась вперёд всем своим переливающимся телом.

— Вы наступили на моё отражение, — сказала она гулким голосом, каким говорят через пустой бокал.

Водолаз развернулся, и из-под медного шлема на бетон хлынула свежая порция чёрной воды. Он посмотрел вниз. Под его ботинком, в луже, действительно лежал кусок её отражения, и по нему расползалась трещина.

— Я за ним не следил, — прогудел шлем. — Оно само туда легло.

— Оно лежит там, где падает свет! Это мой свет!

— Свет с вывески. Свет казённый.

Очередь качнулась и заинтересованно притихла, как это бывает в любой очереди, когда драка ещё не началась, но уже пахнет.

Я вздохнул, наклонился к решётке и включил голос регистраторши из поликлиники, той самой, у которой талонов нет и не будет.

— Уважаемые клиенты. Сохраняем социальную дистанцию полтора метра, друг на друга не наступаем, отражения из луж убираем и держим при себе. Товара в Нижнем ящике на всех хватит, скидка пятьдесят процентов действует до конца смены. Кто следующий устроит скандал, пойдёт в конец очереди.

Стеклянная женщина повернула ко мне лицо, и в каждом осколке мигнула вывеска.

— А если я в конце уже стою?

— Значит, пойдёте за конец. Там вон гаражи, на них тоже можно стоять.

Она подумала, звякнула и отступила на шаг. Водолаз аккуратно поднял ботинок, и кусок отражения тут же уехал по воде обратно к хозяйке.

Инцидент исчерпан. Записываю себе в актив.

— Слушаю вас, — сказал я водолазу.

— Соль с пеплом. Две меры.

Он положил в лоток что-то, что я сначала принял за ракушки, а потом понял, что это монеты, просто на них что-то эдакое наросло. Терминал принял их без звука, а через секунду глухо заурчал, будто кот, которому под стол уронили курицу. Баланс дёрнулся вверх.

— И приют, — добавил шлем. — По регламенту.

Слово «регламент» из медной башки прозвучало так, словно он его специально выучил, чтобы мне приятно было.

Я взял ручку-мультитул, крутнул её в пальцах и начал проверку.

Коврик. Водолаз шаркнул ластой один раз, налил на резину литр черноты и замер. Один. Не три, не четыре. Хорошо.

— Шлем снимать не надо, — сказал я, — но забрало откройте. Лоб покажите.

Створка на шлеме заскрипела и поехала вверх. Внутри стояла неподвижная вода, а в воде висело лицо утопленника, белое и спокойное, как у человека, который уже давно не спорит с обстоятельствами.

Никаких шишек на голове. Третьего глаза тоже не наблюдалось, только два обычных, мутных, как у варёной рыбы.

— Проходите. Порог не задевать. За прилавок не заходить. Направо стеллаж с лапшой, на лапшу не капать.

Я открыл дверь, лязгнув засовами. Он прошёл мимо меня, оставляя мокрую дорожку. Увидел Шамхат на ящиках и остановился так резко, что вода в шлеме, судя по звуку, плеснула ему в лицо.

А потом медленно, со скрежетом, водолаз подошел к ней и опустился на одно колено.

Шамхат даже не привстала. Она протянула ему руку в перчатке, лениво, будто передавала пульт от телевизора, и медный шлем ткнулся в шёлк тем местом, где у людей губы. Раздался булькающий звук поцелуя, от которого у меня свело челюсть.

Она наклонилась к самому забралу и что-то зашептала. Я услышал, потому что за прилавком очень хорошая акустика, а слух у меня тренированный на «извините, вы мне неправильно сдачу дали».

— Передай Тому, Кто на Глубине, я молчу про девятьсот четвёртый, как и обещала. Но долг за Кронштадт всё ещё висит. Пусть не делает вид, что не помнит.

Шлем качнулся. Из руки в перчатке водолаза выпала монета, ржавая, и покатилась к её сапогу. На монете был профиль, но чей, я бы не сказал даже под пыткой: то ли человек в короне, то ли нечто с щупальцами вместо волос.

Шамхат монету не подняла, просто подвинула сапогом ближе к себе. Водолаз поклонился ещё раз и пошёл в дальний угол, к холодильнику с пивом, где и застыл, стекая на кафель.

[НОЧНОЙ ПРИЮТ: +5000 ₽. БОНУС ЗА СЛОЖНОСТЬ ГОСТЯ: +3200 ₽.]

Ого… а раньше статистика только в конце смены вылезала. Шеф апдейт что ли прям в середине смены выкатил? Или такое счастье мне только на Черную Пятницу?

— Три двести за то, что он мокрый, — сказал я экрану. — А если бы ещё и в соли был, дали бы пять?