Измена дракона. Ненужная жена больше не вернется (СИ), стр. 5

Я взяла второй лист и переписала письмо начисто, добавив перед подписью одну фразу: «Я люблю тебя, и это не изменилось».

На конверте вывела адрес родителей Оскара и полное имя Миры. Подождала, пока высохнут чернила, и заклеила край. Черновик сложила и убрала в сумку.

Накинув шаль, я взяла письмо и вышла из комнаты. Хозяйке вернула чернила и спросила, можно ли оставить на день вещи. Она посмотрела на меня с удивлением.

— Так комната оплачена. Ключ у вас, оставляйте, конечно.

Я кивнула и спрятала ключ в карман. На улице пахло водой из реки и свежим хлебом. Возле почты разгружали небольшой фургон; служащий принимал мешки, не выпуская из рук дощечку с записями. Мне пришлось немного подождать.

Когда служащий освободился, я подошла к окошку.

Он прочитал адрес, взвесил письмо на ладони и назвал цену. Я отсчитала два медяка. Он поставил отметку, положил конверт к остальным и повернулся к женщине, которая ждала за мной.

Я отошла от окошка, вытерла вспотевшие ладони платком и вышла. На крыльце остановилась. В лавку за льном идти больше не требовалось. Список гостей оставался у Рейнара, а примерка платья была назначена после возвращения Миры. Я могла вернуться в комнату, лечь на кровать и опять начать разговор с мужем, которого там не было.

За спиной открылась дверь. Почтовый служащий вынес на крыльцо пустой ящик, и я спросила, далеко ли отсюда до городской конторы, где принимали заявления о разводе.

Он объяснил дорогу. Я запомнила поворот возле часовщика и высокое крыльцо за площадью. До конторы можно было дойти пешком.

Я поправила шаль на плечах и пошла искать часовщика.

Глава 2 Мои вещи

До городской конторы я дошла быстро, но на крыльце остановилась: брачный договор остался в сумке, под кроватью в пансионе. Я так боялась передумать, что даже не взяла документы.

Пришлось вернуться. Я поднялась мимо хозяйки наверх, достала папку и постояла, глядя на кровать. Можно было сесть, снять туфли. Отложить все до завтра под вполне разумным предлогом: я почти не спала и плохо соображала.

Я сунула папку под мышку и вышла.

В приемной конторы, возле окна, ждали пожилые супруги с перевязанным свертком бумаг; женщина что-то считала по пальцам, мужчина вполголоса с ней спорил. Я села на другой конец скамьи. Когда открылась дверь, оба поднялись, и он придержал ее за локоть.

Я отвернулась к стене.

Меня позвали через четверть часа. Писец оказался сухощавым мужчиной с рыжеватой бородой. Он дописывал строку в большой книге и указал на стул, не поднимая головы.

— Слушаю вас.

Я положила папку перед ним.

— Хочу подать на развод.

Он закончил писать, отложил перо и придвинул к себе документы.

— Ваше имя?

— Лидия Эстен.

Писец раскрыл договор. Я смотрела на его ноготь, испачканный чернилами, и ждала вопросов. За ночь успела придумать, как расскажу постороннему человеку о Верене. Мне казалось, иначе он не поймет, почему я пришла одна.

— Здесь указана выплата при расторжении брака, — произнес он, проведя пальцем вдоль строки. — Девяносто шесть серебряных. Вы это условие менять намерены?

— Нет. Только я не знаю, что скажет Рейнар. Он вчера предлагал мне содержание, но мы ничего не решили. Я двенадцать лет занималась домом, почти перестала работать…

Писец поднял на меня глаза.

— Госпожа Эстен, эта сумма уже согласована. Вот ваша подпись, вот подпись супруга. Он может предложить другие условия, но вы не обязаны их принимать.

Я замолчала. Все еще хотелось объяснить, что я не просидела двенадцать лет без дела. Вспоминала, чем занималась, от чего отказывалась. Но писец уже нашел нужную строку в договоре и ждал только моего ответа.

— Условия менять не буду, — сказала я.

Он кивнул и достал чистый лист.

Все оказалось короче, чем я представляла. Рейнару пошлют уведомление; нам обоим назначат день для окончательного оформления. Деньги он должен внести через контору. Если попытается задержать дело своим отсутствием, мое заявление все равно останется в силе.

— Вы пока еще состоите в браке, — уточнил писец. — Окончательную бумагу получите после оформления. Приходите через десять дней, утром. Если что-то потребуется раньше, мы известим вас по нынешнему адресу.

Я продиктовала адрес пансиона. Название улицы уже не казалось случайным словом, которое вчера произнесла горничная.

— У вас есть несовершеннолетние дети?

— Дочь. Ей девятнадцать.

— Тогда в заявлении об этом ничего не нужно.

Я прижала ладонь к краю стола. О Мире больше не требовалось говорить. Мне все еще трудно было привыкнуть, что она уже взрослая и даже теперь никто не решит за нее, придет ли она ко мне.

Писец прочитал готовый текст. В нем не было ни Верены, ни вчерашнего разговора. Только имена, дата брака, мое желание его расторгнуть и ссылка на договор.

Я проверила каждую строку и подписала. Почерк вышел неровным. Возвращая перо, я надеялась, что писец не заметит, как сильно у меня дрожат пальцы.

За оформление и уведомление я заплатила четыре медяка. Договор и свидетельство мне вернули вместе с копией заявления. Я сложила бумаги и спросила, нужно ли еще что-нибудь.

— На сегодня все, госпожа Эстен.

На площади везли бочки, мальчик бежал за женщиной и просил купить ему горячую лепешку. Я отошла от крыльца и постояла у стены.

Хотелось услышать от кого-нибудь, что я поступила правильно. Писец этого не сказал. Он принял заявление и назначил день, а жить до этого дня предстояло мне самой.

Вернувшись в пансион, я написала Рейнару короткую записку: завтра после десяти приеду за личными вещами, книгами и инструментами. Попросила не убирать рабочую тетрадь и папку со свадебными списками. Внизу дописала, что платье Миры у меня и с ним все в порядке.

Прочитала последнюю строчку и зачеркнула. Вчера я уже сказала ему, что забираю платье. Мне не требовалось отчитываться о нем каждое утро.

Хозяйка позвала мальчика, который выполнял поручения постояльцев. За два медяка он отнес записку и вернулся с ответом: Рейнар будет дома.

На обороте черновика письма Мире я составила список оставшихся вещей: одежда, книги, коробка с лекалами, маленький тяжелый утюг. Теперь, если завтра снова растеряюсь в доме, можно будет смотреть в список.

Утром я предупредила хозяйку, что задержусь еще на одну ночь после уже оплаченных трех. Она взяла четырнадцать медяков и договорилась, чтобы после полудня к дому Эстен подошел человек с тележкой. Пока я не найду постоянное жилье, сундук и ящики можно было поставить в кладовой пансиона.

До дома я пошла пешком.

Ворота были открыты. Возле слив двое работников примеряли доску к низким опорам будущего помоста. Один узнал меня, выпрямился и спросил, оставить ли широкий проход со стороны кухни.

Я остановилась на дорожке.

— Это теперь нужно уточнить у господина Эстена. Он дома.

Работник кивнул и снова наклонился к доскам. Я пошла дальше, чувствуя неловкость, словно отказала человеку в простом ответе. Я ведь знала, какой ширины нужен проход: по нему собирались носить подносы.

Но если сейчас начать объяснять, пришлось бы посмотреть опоры, позвать повара, решить, где ставить столы. К обеду я снова занималась бы свадьбой.

Горничная открыла дверь раньше, чем я успела поднять руку к звонку.

— Господин в кабинете. Ваши вещи я не трогала, только платья убрала на плечики.

— Спасибо. Я сначала поднимусь к себе.

Она посторонилась.

В спальне было прибрано. Книга, которую я закрыла перед уходом, лежала на комоде. Покрывало разгладили, окна прикрыли. Возле кровати лежали часы Рейнара и его перстень с гербом.

Я открыла шкаф. Мои вещи по-прежнему занимали большую его часть, и это почему-то оказалось тяжелее, чем пустые полки, которых я боялась. Можно было выбрать платье, переодеться, спуститься к мужу. В комнате не произошло ничего такого, что объяснило бы постороннему человеку, почему я больше здесь не живу.