Авангард (ЛП), стр. 75
Она лжёт. Я слышу это по её голосу — эта небольшая заминка, то, как тщательно она подбирает слова. Она что-то знает и не говорит им.
Чёрт. Она знает, что это был я.
И она держит это в секрете.
— Между собой? — мужчина звучит скептически. — Посреди перестрелки с нарушителем встречи?
— Не знаю, что это было, Байо. Я только знаю, что, возможно, ранена, но жива, и я бы хотела сохранить это положение, — в её тоне звучит строгость.
Тема закрыта.
Женщина раздражённо вздыхает, но не настаивает:
— Хорошо. Мы проведём полноценный разбор завтра, когда ты получишь медицинскую помощь. Что насчёт Авангарда? Ты слышала о нём?
У меня сжимается грудь в ожидании её ответа.
— Нет, — голос Мии меняется. Становится мягче, болезненнее. — С тех пор… уже несколько дней не слышала.
— Хорошо. Пусть будет так, пока мы не разберёмся, с чем имеем дело. Теперь, когда мы знаем, на что способны «Глобал Динамикс» и Марш… похоже, что Авангард всё-таки является оружием.
Мне хочется вломиться в окно и спросить их, что они имеют в виду.
На что способны «Глобал Динамикс»? И почему Марш связан с русским мафиози?
— Не говори так, — резко обрывает Мия, её голос звучит как лезвие бритвы. — Мы этого не знаем.
— Мы вообще ничего точно не знаем, вот в чём проблема. Но, Мия… — женщина делает паузу. — Если Лондон решит, что он представляет угрозу, ты знаешь, что произойдёт. Ты знаешь, что, возможно, придётся сделать.
Повисает тяжёлое, напряжённое молчание.
— Я знаю, — наконец произносит Мия. — Я знаю.
У меня перехватывает дыхание.
«Если Лондон решит, что он представляет угрозу».
«Ты знаешь, что, возможно, придётся сделать».
Она не просто шпионка, и дело не только в сборе разведданных. Её послали оценить, нужно ли меня устранить.
Она грёбаная наёмная убийца.
Всё это — каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый момент, который я считал настоящим — было лишь разведкой. Она изучала меня. Записывала мои слабости. Вычисляла лучший способ меня устранить, если её хозяева решат, что я слишком опасен, чтобы жить.
«Это самое настоящее в моей жизни».
Так я говорил ей. На Статуе Свободы, когда город мерцал внизу, а её голова лежала на моём плече, и моё сердце впервые за годы открылось.
«Единственное, что кажется по-настоящему моим».
А она сидела там, слушала и позволяла мне в это верить!
Позволяла мне влюбиться.
Что-то рвётся внутри меня, шов поддаётся под чрезмерным напряжением, нитка за ниткой, ткань, которая держала меня вместе, начинает расходиться, тьма просачивается сквозь.
На этот раз всё иначе. Не слепая ярость, не боевой азарт насилия без последствий. Это что-то более холодное и глубокое, огромная чёрная пустота, поглощающая всё остальное — горе, стыд, жалкую грёбаную надежду, которую я носил в себе, как раненый зверь.
Она никогда не заботилась о тебе.
Она использовала тебя.
Я думаю о Монтане. О сарае. О её лице в золотистом свете, когда она говорила мне, что я всё ещё человек.
Ложь.
Я думаю о закусочной, о той первой ночи, о том, как она смотрела на меня.
Спектакль.
Я вспоминаю крышу. Первый поцелуй. Тот момент, когда я подумал, может быть, может быть, в этом мире есть кто-то, кто способен увидеть во мне больше, чем то, во что они меня превратили.
Чёртова миссия.
Машинально я начинаю парить в воздухе, пока внизу, в убежище, Мия обсуждает протоколы эвакуации. Следующие шаги. То, что делать с разведданными, которые она собрала, пока я, как последний идиот, влюблялся в неё.
«Я вижу тебя», — говорила она. «Настоящего тебя. И я никуда не уйду».
Смех, вырывающийся из меня, нечеловеческий. Это что-то совершенно иное. То, что дремало внутри меня долгое время, ожидая именно этого момента, когда последняя нить, державшая Нейта Уитейкера вместе, наконец порвалась.
«Она собиралась убить тебя».
Эта мысль вонзается в мой мозг, как осколок льда.
«Не собиралась. Собирается. Она всё ещё убьёт тебя, если её начальство отдаст приказ».
«Каждый раз, когда она касалась тебя, она думала о том, как это сделать. Каждый раз, когда она целовала тебя, она отмечала твои уязвимые места. Каждый раз, когда она смотрела на тебя этими большими тёмными глазами и заставляла чувствовать себя чем-то большим, чем оружие…»
Она лгала.
Она всегда лгала.
«А ты поверил ей, потому что отчаянно хотел, чтобы хоть что-то было настоящим».
Я вспоминаю свою руку у её горла. То, как она отбивалась. Обученная и жестокая. Я думал, что я монстр.
Оказывается, мы оба монстры.
Я начинаю лететь, но не знаю куда. Город простирается подо мной, огни мерцают во тьме, словно звёзды, упавшие на землю.
Где-то там, внизу, Мия планирует свой следующий ход, скрывая от своей команды правду о том, что произошло на складе.
Она подозревает, что это был я. Полагаю, это было довольно очевидно.
И всё же она не рассказала им.
Почему?
Этот вопрос мелькает на краю моей ярости, уголёк, который отказывается гаснуть. Если я всего лишь цель, актив, который нужно оценить и, возможно, устранить, почему она защищает меня? Почему врёт своим коллегам о том, что видела?
Я подавляю эту мысль. Это не имеет значения. Ничего не имеет значения, кроме предательства, прожигающего дыру в моей груди.
«Интеграция завершена», — шепчет голос, который может быть моим. «Ожидаю указаний».
Нет.
Я не ожидаю указаний.
Не в этот раз.
Поворачиваюсь к её отелю. К номеру, где она будет зализывать раны и планировать своё следующее предательство. К женщине, которая заставила меня поверить, что я могу быть чем-то большим, чем то, во что они меня превратили.
Она хотела увидеть оружие?
Отлично.
Я покажу ей грёбаное оружие.
Полёт до её отеля занимает четыре минуты.
Я провожу каждую секунду этого времени, заново просматривая нашу историю другими глазами. Переосмысливая всё, находя ложь, спрятанную в каждом дорогом мне воспоминании.
То, как она всегда увиливала от ответов, когда я спрашивал о её прошлом.
Очевидно, это была оперативная безопасность — нельзя позволять цели знать слишком много об агенте.
То, как она никогда не отвечала прямо на прямые вопросы о своих чувствах.
Нельзя компрометировать миссию настоящей привязанностью.
Даже секс. Даже это.
Я думаю о том, как она касалась меня. Как изучала моё тело руками и ртом, запоминая каждую реакцию, каждую слабость. Я думал, что она была страстной. Внимательной. Жаждала меня так же, как я жаждал её.
Теперь я задаюсь вопросом, делала ли она заметки.
«Ты меня убьёшь», — сказал я ей на Статуе Свободы, после того как она взяла мой член в рот.
Она не рассмеялась. В то время я подумал, что это странно.
Теперь я знаю.
Потому что для неё это не было шуткой.
Её отель вырисовывается впереди — башня из стекла и стали, отражающая огни города. Я направляюсь прямо к её номеру. Сейчас там темно, но я так и думал.
У неё не было возможности вернуться так быстро.
Дверь балкона на этот раз заперта, но замки не имеют значения, когда ты можешь гнуть сталь. Я осторожно открываю её, проскальзываю внутрь и сохраняю невидимость, стоя в её гостиничном номере.
Комната пахнет ею, но контекст того, кто она такая, изменился. Она больше не пахнет гостиничным шампунем и кокосово-ванильным дезодорантом.
Пахнет насилием и ложью.
Я двигаюсь по комнате, всё ещё невидимый, касаясь вещей, которых она касалась, вещей, которые я видел раньше, но никогда особо не задумывался о них. Одежда в шкафу, которую могла бы носить журналистка, ноутбук на столе, который, без сомнения, зашифрован и защищён миллионом паролей, блокнот рядом с ним…