Авангард (ЛП), стр. 58

— И поэтому её убили.

— Да, — слово выходит хриплым, тяжёлым. — Поэтому её и убили. У неё было сердце, она умела зажигать сердца других. А у них сердца не было. Они никогда не смогли бы заполучить то, что было у неё.

Ветер свистит в щелях стен сарая. Снаружи доносится далёкий крик ястреба, шелест травы — звуки моего детства, которые не изменились, хоть весь мир и перевернулся с ног на голову. Как этот мир просто идёт дальше…

— Я говорил, что был в Сирии, когда это случилось, — не могу удержаться, слова сами рвутся наружу. — Среди ночи, в какой-то глуши, командир отзывает меня в сторону и протягивает телефон. Я знал ещё до того, как взял трубку. Ты всегда каким-то образом знаешь. У таких звонков своя особая частота.

Рука Мии снова находит мою. Пальцы у неё холодные, и я накрываю их своей ладонью, пытаюсь согреть. Я знаю: у неё наверняка был такой же звонок — тот самый, когда ей сообщили о гибели матери и брата.

— Мне хотелось разорвать этот мир на части, — продолжаю я. — Хотелось найти каждого, кто к ней прикоснулся, каждого, кто отдал приказ, и заставить их заплатить. Но я был солдатом. У меня была миссия. Поэтому я дослужил свой срок, вернулся домой — и узнал, что её уже кремировали. Нет тела, чтобы похоронить. Нет точки, чтобы поставить жирную черту. Только флаг, урна и куча официальных соболезнований от людей, которые сами подписали ей смертный приговор.

— Мне так жаль, — тихо говорит Мия.

Я киваю, но не рассказываю ей остального. Не говорю, что я докопался до правды — сделал это своей главной целью. Тянул за все ниточки, требовал всех должников, выслеживал каждого офицера, который был там той ночью, пока вся картина не выжглась у меня в мозгу.

Двенадцать офицеров. Они прислали двенадцать вооружённых «федеральных» головорезов, чтобы ворваться в квартиру двадцатипятилетней женщины в 12:48 ночи. Ордер без предупреждения — в те дни его выписывали по щелчку пальцев. Она проснулась от света фонарей, от криков, от мужчин в тактическом снаряжении, заполонивших её спальню. И, говорят, она потянулась к телефону на тумбочке. Может, чтобы позвонить в 911. Может, чтобы набрать меня. А может, просто чтобы записать, что происходит, — ведь именно такой она и была. Эмма всё документировала, верила в силу свидетельства.

А может, она вообще ни к чему не тянулась. Может, просто сидела на кровати, подняв руки, и ждала казни, которую, наверное, уже предчувствовала.

Агент выпустил три пули. Две в грудь, одну в голову.

В квартире не нашли оружия. Агента даже не отстранили от службы. Скорее всего, его повысили. Конгресс ничего не сделал — как всегда. Обвинений не выдвинули. Насилие, санкционированное государством, вплетено в саму ДНК этой страны.

Но я знал правду. Все знали правду. За ней следили и хотели убрать с самого того дня, когда она произнесла речь на ступенях Мемориала Джефферсона на пороге Мрачного Десятилетия. Эту речь я могу процитировать наизусть — она въелась в каждую кость моего тела.

— Они всё спрашивают, когда закончится война. Сирия, Иран, бесконечные войны, в которых наши братья и сёстры сражаются с тех пор, когда большинство из нас ещё не имело права голосовать. Но вот что я поняла: война уже закончилась. Просто она сменила адрес.

Наблюдение. Рейды без предупреждения. Алгоритмы, которые решают, кто гражданин, а кто — угроза. Системы прогнозирования поведения, помечающие тебя за то, что ты можешь сделать. Это не новые изобретения. Сначала мы экспортировали их. Тестировали на деревнях в местах, которые наши новости даже не называют. А теперь это оружие вернулось домой. Я знаю, о чём думают некоторые из вас. Ноябрь. Следующие выборы. Если мы просто мобилизуемся, если будем активнее голосовать… Посмотрите вокруг.

Посмотрите, кто финансирует обе стороны. Посмотрите на оборонные бюджеты, которые принимают единогласно. На контракты с технологическими компаниями, которые переживают любую администрацию. Демократы не придут нас спасать. Республиканцы никогда и не притворялись, что придут. Это уже не борьба левых против правых. Это — верхи против низов. А мы очень, очень далеко от вершин. Но вот о чём они не хотят, чтобы вы помнили: они уже пробовали это раньше. Пробовали в Багдаде и Кабуле, в Сане и Могадишо. У них были пушки, бомбы, спутники и бесконечные деньги — и это не сработало. Нельзя вечно оккупировать людей. Нельзя добиться легитимности с помощью слежки.

Так что да, это здесь. И да, это ужасно. Но мы сделаем то, что люди всегда делали, когда правительство их подводило. Мы построим что-то новое. Не внутри этих сломанных систем — за их пределами.

Сети взаимопомощи. Общественная защита. Настоящая солидарность, которая не зависит от того, кто сидит в Белом доме.

Они пытаются превратить распад в контроль. Пусть. Потому что, когда институты рухнут — а они рухнут, — у нас уже будет своё.

Я впервые услышал эту речь, когда был на службе. Солдат, ставший солдатом просто потому, что не знал, что ещё делать. Чувство вины за то, что я был там, пока Америка рассыпалась на части, за то, что именно моя сестра стояла в авангарде этого движения… эта вина до сих пор со мной.

Вина поверх вины поверх вины.

Но я не говорю этого Мие — сегодня я и так выложил ей слишком много.

— Отец умер через полгода после Эммы, — снова нахожу я голос. — Инфаркт. Сказали — естественные причины. Но я думаю, он просто… перестал. Перестал пытаться жить в мире, где её больше нет. — Я делаю паузу. — Я и сам почти перестал. Наверное, и перестал бы, если бы меня не нашла Джулия.

Мия чуть напрягается при этом имени. Я её не виню.

— Она пришла на похороны отца. Сказала, что давно за мной наблюдала. Изучала моё военное досье, психологические оценки, мой «потенциал». Обещала дать мне цель — способ сделать так, чтобы то, что случилось с Эммой, никогда больше ни с кем не повторилось, — я выдавливаю горький смешок. — Я тогда был так разбит, что поверил ей. Согласился бы на что угодно, лишь бы эта боль хоть немного утихла. И пусть я знал, что «Глобал Динамикс» — ужасная компания, это ведь не армия и не правительство США… по крайней мере, мне хотелось в это верить. Мне отчаянно хотелось оказаться подальше от тех самых людей, которые убили мою сестру за то, что она просто говорила правду.

— Что они с тобой сделали? — спрашивает она. — Какая была процедура?

Я боялся этого вопроса. И даже удивляюсь, что она так долго его не задавала — особенно учитывая, что это напрямую связано с её заданием.

— Они меня «улучшили». Так это официально называется. И не торопились: годами держали в изоляции в своих лабораториях. Тесты, тренировки, процедуры — и снова тесты, снова тренировки, снова процедуры. Каждый раз они делали меня быстрее, сильнее, лучше во всём, что можно измерить, — я поднимаю руку, поворачиваю её в золотистом свете. Она выглядит как человеческая, ощущается как человеческая, потому что я и есть человек. Но я знаю, что скрывается под кожей: технологии, встроенные в укреплённую костную структуру, нейронная сетка, через которую они следят за моим мозгом.

— А потом была финальная процедура, — медленно продолжаю я. — Они сказали, что она завершит улучшение, раскроет весь мой потенциал, — челюсть у меня напрягается. — Почти ничего не помню, так и было задумано. Только как я уходил в небытие, отсчитывая секунды назад. Говорят, под анестезией не видят снов, но я видел, будто сходил с ума. То, что я там видел… эту тьму… она до сих пор меня преследует, — я трясу головой, не желая возвращаться к этим воспоминаниям. — А потом… я очнулся. После этого стал другим. Да, сильнее. Быстрее. Может, даже умнее. Но ещё… — я подбираю слова. — Отстранённым. Будто между мной и всем остальным — толстое стекло. Я не устаю, как раньше, не чувствую голода. Иногда ловлю себя на том, что просто прохожу через обычные человеческие ритуалы — ем еду, которая мне не нужна, притворяюсь, что сплю, — и думаю: сколько во мне осталось от того мальчишки, который вырос в этом доме, а сколько — от устройства, которое они создали.