Авангард (ЛП), стр. 56

Я слышу, как он расстегивает молнию. Этот звук, кажется, заполняет все вокруг, и моя киска пульсирует в ответ. А потом я чувствую жар, прикосновение теплой кожи и головку его члена, упирающуюся в мое лоно. Снова дрожу всем телом.

— Вот бы ты видела всё моими глазами, — шепчет он. — Какая же ты чертовски красивая.

Он входит в меня. Ощущение уже знакомое, но не менее ошеломляющее — эта невероятная наполненность, жжение, граничащее с болью. Я вскрикиваю, крепче хватаюсь за перила и чувствую его руки на своих бедрах, которые удерживают меня на месте, хотя мне кажется, что я уже падаю.

— Вот так, дорогая, — его голос звучит как шершавый шелк. — Ты так хорошо принимаешь меня, без всяких усилий, — мы оба замираем, воздух на секунду застывает в моих легких. Город гудит под нами, ничего не замечая, и ветер уносит звуки, которые я издаю, — всхлипы, вздохи, незаконченные мольбы. Меня насаживают на член, держат за руки, я выставлена на обозрение всему Манхэттену, и это самая эротичная вещь, которую я когда-либо испытывала.

— Смотри прямо вниз, — приказывает он. Я смотрю на улицу далеко внизу, заполненную крошечными машинками и людьми, которые понятия не имеют, что происходит у них над головой. И хорошо.

— Кто угодно может посмотреть вверх прямо сейчас, — он отводит бедра назад, а затем резко подается вперед, и я стону. — Кто угодно может взглянуть на этот балкон и увидеть красивую женщину, вцепившуюся в перила, с раскрасневшимся лицом и дрожащим телом, с обнаженной грудью и такими чертовски крошечными сосками, — еще один толчок, сильнее. — Они не поймут, в чем дело, не увидят, как я вхожу в тебя. Они увидят только, как ты кончаешь на свежем воздухе, словно на частной выставке.

Я сейчас взорвусь.

— Они бы удивились, увидев, чем ты тут занимаешься, — он ускоряет темп, с каждым толчком проникая все глубже, и эти хлюпающие звуки звучат так непристойно. — Удивились бы, почему у тебя такой измученный вид. Удивились бы, что может заставить женщину так стонать, когда она совсем одна на балконе.

Боже, да.

Каждое слово обжигает меня изнутри, заставляя сжиматься вокруг него так сильно, что он шипит.

— Тебе это нравится, — в его голосе слышится удивление и восторг. — О, тебе пиздец как нравится, когда за тобой наблюдают, да, маленькая шлюшка?

От его слов у меня перехватывает дыхание. Это первый раз, когда он унижает меня, а не хвалит, и, черт возьми, я в восторге.

— Нравится, да? — тихо хрипло произносит он. — У тебя уже течет по ногам, ты меня намочила. Такая грязная маленькая шлюшка. Такая тугая маленькая киска для такой грязной потаскушки.

Черт возьми, я не могу это осознать. Моя кожа пылает, внутри меня бушует огонь, он душит меня, хочет поглотить целиком.

Нейт трахает меня все жестче, одной рукой держась за перила рядом со мной, а другой обхватив мое бедро, чтобы я подавалась навстречу каждому толчку. Угол проникновения невероятный, каждый толчок задевает ту самую точку внутри меня, от которой у меня закатываются глаза и приоткрывается рот. Я издаю звуки, которые смутили бы меня, если бы я могла думать, но я не могу думать, а только чувствовать.

— Ты такая тугая, — его голос срывается. — Такая чертовски влажная. Каждый раз, когда я вхожу в тебя, я схожу с ума. Ты сводишь меня с ума, Мия. Ты хоть представляешь, какую власть имеешь надо мной?

Последняя фраза произнесена так тихо, что звучит как признание, от которого у меня замирает сердце. Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь, что угодно, но могу только стонать.

Мысль о том, что я имею власть над этим мужчиной, над всеми мужчинами…

— Я хочу, чтобы ты кончила, — его невидимые губы находят мое ухо, зубы царапают мочку. — Кончи на моем члене на глазах у всего Нью-Йорка.

Ему не нужно повторять дважды, хотя он и повторил. Я сдаюсь.

Оргазм накрывает меня с невероятной силой, все мое тело содрогается, крик уносит ветер. Ноги подкашиваются, но он поддерживает меня, продолжая двигаться, трахая меня до тех пор, пока я не начинаю всхлипывать от перевозбуждения.

— Мия… — мое имя звучит как беззвучная молитва, его ритм сбивается. — Черт, я…

Он делает последний глубокий толчок, и я чувствую, как он кончает, чувствую, как он пульсирует внутри меня, как жар разливается по моему телу. Он стонет, произнося мое имя, словно это и проклятие, и молитва, и я чувствую, как его лоб прижимается к моему плечу, а его прерывистое дыхание обжигает мою кожу.

Мы замираем на долгое мгновение, зависнув между небом и улицей, его невидимое тело прижимается к моему видимому. Ветер высушивает пот на моей коже. Город внизу пульсирует, совершенно не подозревая о нас.

Затем он снова становится видимым, обнимает меня за талию и несет внутрь.

Позже мы лежим, запутавшись в гостиничных простынях, ноги переплетены, и его рука медленно скользит по моим изгибам. Должно быть спокойно, но в этих движениях нет покоя — будто он никак не может найти правильную точку, никак не может выдохнуть.

— Что не так? — я приподнимаюсь на локте и смотрю на него.

Его пальцы замирают прямо на моей коже.

— Сегодня я отключил мониторинг состояния, — наконец выговаривает он, будто эти слова даются тяжело. — Впервые в жизни. Просто… выключил и прилетел сюда. Вместо патруля.

— Будут проблемы?

— Скорее всего, — он коротко усмехается, но в этой усмешке нет ни капли веселья. — Джулия уже должна была заметить пробел в данных. Марш точно захочет объяснений. — Челюсть у него напрягается, глаза темнеют. — Они следят за всем: за каждым ударом сердца, за каждым всплеском гормонов, за каждым моим шагом. Я так от этого устал, Мия.

Я протягиваю руку, убираю прядь волос с его лба. Он чуть наклоняется навстречу, будто тянется к этому прикосновению, как к чему-то, чего ему отчаянно не хватало.

— Я хочу увезти тебя куда-нибудь, — говорит он вдруг, резко, будто решается на ходу.

— Куда?

— В Монтану. В Ливингстон. Туда, где я вырос, — он смотрит мне в глаза, и в этот момент кажется чуть моложе. Я почти вижу его тем самым юным ковбоем из прошлого. — «Глобал Динамикс» когда-нибудь хочет превратить ранчо в музей. «Опыт Авангарда» или какая-то такая ерунда. Но оно моё, пока ещё моё — и настоящее.

— Монтана, — повторяю я. — Это не за углом.

— Не за углом, точно. Но Дэнни может отвезти нас. Я оставлю часы здесь. Ну, меня всё равно будут отслеживать через машину, но хотя бы не станут дёргать каждые пять минут. — Он делает паузу. — Я хочу показать тебе, кем я был до всего этого. До того, как стал их собственностью.

Слово повисает между нами, тяжёлое, горькое — «собственность».

Я думаю о своей миссии, о разведданных, которые должна собирать, о докладах, которые обязана отправлять в Лондон… о лжи, которую уже наговорила. Вспоминаю предупреждение Кэт: когда всё закончится, кому-то придётся его устранить.

А потом смотрю на мужчину напротив. На того, кто отключил слежку, чтобы просто побыть со мной. На того, кто хочет показать мне свой дом, своё детство, себя настоящего — того, кем он был, прежде чем из него сделали символ.

«А может, и оружие», — проносится в голове чей-то холодный голос.

— Ладно, — говорю я.

Его лицо вдруг озаряется — по-настоящему, как у мальчишки, которому сказали, что Рождество наступит раньше срока. Это до нелепого очаровательно.

— Правда?

— Правда. — Я наклоняюсь и легко касаюсь его губ поцелуем. — Отвези меня в Монтану, Нейт Уитейкер. Покажи, какой ты на самом деле.

Он крепче прижимает меня к себе, и я чувствую, как он улыбается, уткнувшись мне в волосы.

«Это опасно», — мелькает у меня в голове. «Чертовски опасно».

Но я уже зашла слишком далеко, чтобы оглядываться.

ГЛАВА 25

АВАНГАРД

Дом, милый, чёрт возьми, дом.

Дэнни сажает «Меридиан» прямо на поле, где раньше пасли лошадей. Я сижу и какое-то время просто смотрю, как вокруг оседает пыль. До дома — наверное, ярдов сто: обветренные серые доски обшивки, просевшая веранда, окна, похожие на пустые глаза. Сарай позади наполовину обрушился — крыша провалилась от многолетнего запустения, и от этого в груди колет чувство вины.