Авангард (ЛП), стр. 14

Церемония начинается с речей. С множества речей. От энергичного, нового молодого мэра до сенатора старой Демократической партии, и до женщины, чья семья целиком погибла в центре содержания в 2032 году. Ее голос ровный, глаза сухие — и это куда страшнее слез: травма словно выжгла в ней все изнутри, оставив пустоту. Я делаю заметки, потому что именно так поступают журналисты, запирая любые эмоции, которые пытаются подняться на поверхность. Но мое внимание все равно ускользает к краям толпы, к линии охраны, к людям из секретной службы с наушниками и характерными выпуклостями под пиджаками.

А потом появляется он.

Я сначала слышу толпу, прежде чем вижу его — волна возбуждения прокатывается по воздуху, поднимаются телефоны, поворачиваются головы. Он спускается с неба, словно существо из мифа. Авангард. В своем полном супергеройском костюме из черной высокотехнологичной ткани, с символами в виде стрелы и буквой «А» на груди и плече, ловящими солнечный луч, он приземляется на сцену с той непринужденной грацией, которая кажется невозможной для человека его комплекции.

И толпа буквально сходит с ума.

Он еще крупнее, чем я помню. Шире в плечах. Руки и ноги толщиной почти с деревья. Борода сегодня аккуратно подстрижена, подчеркивает этот нелепо идеальный подбородок, а темные волосы зачесаны назад так, будто это продуманный образ, хотя, скорее всего, их просто растрепал ветер. Он выглядит как оживший агитационный плакат, как воплощение того, во что Америка хочет верить о самой себе.

Он выглядит — и я ненавижу себя за эту мысль — чертовски хорошо

Я наблюдаю, как он жмет руку мэру, перекидывается словами с сенатором, приседает, чтобы поговорить с маленькой девочкой, которая сжимает фигурку Авангарда так, словно от этого зависит ее жизнь. Каждое его движение отточено, выверено, но под этой внешней безупречностью есть что-то еще, что я улавливаю. Та же усталость, которую я заметила на ужине. Тот груз, что скрывается в его взгляде.

А может, это мне только кажется. Может, я сама хочу увидеть в нем что-то большее, потому что альтернатива — что он действительно настолько идеален, настолько прост — слишком чертовски скучна, чтобы о ней думать.

С черной ткани срывают покрывало, и открывается Стена Памяти — сотни имен, высеченных в черном граните. Толпа затихает. Кто-то плачет.

Авангард стоит смирно, склонив голову, и на мгновение он кажется почти обычным человеком. Очень горячим парнем в черном костюме, который обрисовывает каждую линию его мышц, но все же человеком.

А потом кто-то кричит.

Мне требуется секунда, чтобы осознать звук скрежета металла и крики людей, когда секция временных трибун на дальнем краю толпы начинает крениться под углом, под которым трибуны точно не должны крениться. Что-то под ними не выдержало. Двадцать, может, тридцать человек отчаянно пытаются удержаться, пока конструкция начинает рушиться.

Авангард приходит в движение.

Я видела записи с его участием — их видел каждый — но никакая запись не передает этого ощущения: будто сам воздух изгибается вокруг него, когда он устремляется через толпу, эта невозможная скорость, эта невозможная физика происходящего. В одно мгновение он еще на сцене, в следующее — уже под трибунами, упирается плечами в гнущийся металл и удерживает всю конструкцию одной лишь собственной силой, пока люди выбираются в безопасное место.

Мышцы его натянуты, как канаты. Челюсть сжата. А его глаза…

Эти ясные голубые глаза остаются спокойными. Абсолютно, безоговорочно спокойными. Будто все это — пустяк. Будто удерживать рушащуюся конструкцию голыми руками для него — обычный рабочий день.

Хотя для него, наверное, так и есть.

Служба безопасности мгновенно заполняет пространство, спасатели словно возникают из ниоткуда, и уже через несколько минут все оказываются в безопасности, а Авангард стоит среди обломков так, будто даже не вспотел. Толпа ликует. Люди плачут — теперь уже от облегчения, от счастья. Камеры жадно ловят каждый ракурс, каждую реплику, выхватывают лучшие кадры.

А я стою в секторе для прессы, с бешено колотящимся сердцем и пересохшим ртом, и думаю о вещах, которым не место в голове профессионального оперативника разведки на задании.

О том, как его костюм натягивался на плечах, когда он упирался в металл. О контроле в каждом его движении, о сдержанной силе. О том, каково это — оказаться под этим вниманием, почувствовать на себе всю эту мощь: когда тебя держат, прижимают…

Хватит!

Я моргаю, заставляю себя отвернуться, делаю вид, что записываю что-то в блокнот. Это работа. Он — цель. Я здесь, чтобы оценить его, составить профиль, понять, представляет ли он угрозу, актив или нечто совершенно иное. Я не для того здесь, чтобы растекаться перед любимым супергероем Америки только потому, что у него красивые руки и подбородок, которым можно стекло резать.

Соберись, тряпка.

Я поднимаю взгляд, делаю профессионально нейтральное выражение лица и вижу, как Авангард скользит взглядом по толпе, улыбается, машет, принимает восторг так, словно это его законное право.

И вдруг его взгляд проходит по сектору прессы — и на мгновение, на полсекунды, а может и меньше, его глаза встречаются с моими.

Он меня узнал? Что я девушка с бала, что прямо назвала его оружием? Ни тени узнавания, ни намека на память. Его взгляд скользит дальше — плавно, отработанно, — и я всего лишь еще один журналист среди десятков таких же.

Но сердце все равно колотится, и не только из-за спасения.

Когда церемония подходит к концу, я незаметно выскальзываю из сектора прессы и растворяюсь в расходящейся толпе. Завтра я войду в «Глобал Динамикс». Завтра сяду напротив него в переговорной и буду притворяться тем, кем не являюсь.

Завтра я впервые по-настоящему пойму, кто он.

Герой.

Или оружие.

ГЛАВА 7

МИЯ

Штаб-квартира «Глобал Динамикс» оказывается именно такой, как я и ожидала — и все же каким-то образом даже хуже.

Здание занимает целый квартал в Ист-Мидтаун — семидесятиэтажный монумент корпоративному самолюбию, обшитый черным стеклом и шлифованной сталью.

Здание, возвышающееся над целым кварталом в Ист-Мидтаун, — это семидесятиэтажный памятник корпоративному эгоизму, облицованный черным стеклом и матовой сталью. Один только вестибюль мог бы занять весь верхний этаж моей лондонской квартиры: высокие потолки, мраморные полы, отполированные до зеркального блеска, и огромный голографический дисплей, на котором сменяют друг друга изображения Авангарда, спасающего людей под аккомпанемент нарастающей оркестровой музыки. Это словно войти в храм, посвящённый богу, который к тому же умеет безупречно подать себя.

Чертовски пафосно. И мне это не нравится, а значит, я в правильном настрое. Меня этим не проймешь.

Разумеется, учитывая, что это «Глобал Динамикс», похоже, они заменили половину сотрудников роботами. Один из них находится прямо за стойкой регистрации.

Хотя «находится» — не совсем верное слово: он словно встроен в саму стойку. У него есть плечи, шея, а вместо лица — круглый экран.

Жутковато.

Я подхожу, и еще до того, как успеваю открыть рот, робот заговаривает:

— Добрый день и добро пожаловать в «Глобал Динамикс». Чем могу вам помочь? — произносит он женским голосом, потому что, не дай бог, эти чертовы технари когда-нибудь выйдут за рамки гендерных шаблонов.

— Мия Бакстер, журнал «Вентедж», — представляюсь я роботу. — У меня встреча с отделом по связям со СМИ в десять часов.

Мне до нелепости неловко разговаривать с этой машиной. Европа не так охотно приняла революцию роботов и искусственного интеллекта, как Америка, — скорее всего, потому, что у нас не было компаний вроде «Глобал Динамикс» и «Индустрия Титан», которые сотрудничали бы с правительством и продвигали эти технологии ради целей Неореакционного движения — замены рабочих мест машинами. Так что нас миновала волна всей этой странной чепухи.

— Разумеется, мисс Бакстер. Вас ожидают, — отвечает робот-администратор голосом, который начинает казаться смутно знакомым. Наверняка какая-то актриса продала душу за право его записать.