Авангард (ЛП), стр. 13

Комната оказалась лучше, чем я ожидала — бордовые стены, постельное бельё тёмно-синего цвета, окна от пола до потолка с видом на город, который почти компенсирует семичасовой перелёт. Я замираю на мгновение, наблюдая, как внизу по улицам ползёт поток машин, а послеполуденный свет отражается в окнах сотен зданий.

Быстро смываю с себя дорожную пыль, переодеваюсь в джинсы и чёрный свитер и бегло проверяю помещение на жучки. Всё чисто, как я и предполагала, но осторожность никогда не помешает. Всегда есть вероятность, что кто-то может подслушивать.

Затем накидываю кожаную куртку и шарф и снова выхожу на улицу. До конспиративной квартиры — двадцать минут пешком, и я использую это время, чтобы запомнить окрестности: пути отхода, слепые зоны, какие бакалейные лавки имеют запасные выходы и какие улицы упираются в тупик. Я делаю это машинально, это привычки, которые прочно укоренились во мне, привычки, не раз спасавшие мою жизнь и жизни других людей.

Здание нашего укрытия — довоенный дом без лифта на 49-й улице, неподалёку от 10-й, зажатый между прачечной самообслуживания и заведением, где продают органические пончики с адаптогенами по шесть долларов за штуку. Смотритель — грузный мужчина — курит на крыльце и даже не поднимает взгляда, когда я прохожу мимо. Отлично. Байо хорошо поработал.

Я взбегаю по лестнице на четвёртый этаж, к квартире 4C. Стучу дважды, выдерживаю паузу, затем стучу трижды.

Дверь распахивается, и лицо Байо расплывается в улыбке.

— Ну наконец-то. Я уже начал думать, что ты заблудилась.

— Да ладно тебе. Я никогда не теряюсь, — проскальзываю внутрь, а он закрывает за мной дверь, щёлкая тремя разными замками плюс цепочкой. — Просто люблю выбирать живописные маршруты.

Квартира небольшая, но функциональная: гостиная с потрёпанным диваном, кухонька, видевшая лучшие десятилетия, и столько техники, наваленной на шаткий стол, что сотрудники Центра правительственной связи Великобритании позеленели бы от зависти. Мониторы, жёсткие диски, клубок проводов, напоминающий нервную систему робота, разросшуюся, словно вирус. Это естественная среда обитания Байо, удивительно быстро захватившая всё пространство.

Кэт сидит на табурете у окна с камерой в руках и выглядит в точности так, как и должна выглядеть та, за кого себя выдаёт, — внештатный фотограф с едва уловимым восточноевропейским колоритом. Она что-то изменила в причёске: сделала укладку с мелированием, — а ещё на ней объёмный вязаный свитер, из-за которого она кажется почти дружелюбной.

— Елена Варга, — произношу я, пробуя имя на слух. — Венгерка?

— Мать — румынка, отец — венгр, — её акцент тоже изменился: русские нотки сгладились, превратившись во что-то более неопределённое. — Переехала в Лондон в двенадцать лет. Мы познакомились через общего друга в «Гардиан».

— И за последние два года ты сделала для меня три материала: репортаж из лагеря беженцев в Греции, историю о восстановлении в Варшаве и тот скандал про любовницу французского министра, который так и не вышел.

— Потому что она пригрозила подать в суд.

— Потому что она пригрозила подать в суд, — подтверждаю я. Наши легенды сцепляются, словно фрагменты головоломки, — заслуга команды поддержки УСО, — и создают историю, которая выдержит любую проверку.

— А я — Дэвид Оконкво, — говорит Байо, устраиваясь в кресле перед своими мониторами. — Технический консультант, внештатный исследователь, тот самый парень, которому звонят, когда нужно объяснить читателям, что такое блокчейн, и при этом не усыпить их.

— Ты на самом деле разбираешься в блокчейне? — спрашиваю я.

— К сожалению, да, — он нажимает несколько клавиш, и один из мониторов оживает, показывая карту Манхэттена с несколькими точками, отмеченными красным. — Ладно, давайте перейдём к делу, дорогие мои. Штаб-квартира «Глобал Динамикс» находится здесь, в Ист-Мидтауне. Мисс Мия, твой отель — вот тут. Конспиративная квартира — здесь. Пентхаус Авангарда — вот тут, на Верхнем Вест-Сайде, но ты туда отправишься, только если ситуация станет… ну, очень интересной.

— Или очень плохой, — добавляет Кэт, бросая на меня многозначительный взгляд. — Поцелуешь или убьёшь.

— Скорее, поцелуешь и убьёшь, — поправляю я её.

Байо продолжает:

— Протокол связи тот же, что и в Лондоне: серьги — для работы в поле и всякий раз, когда вы рядом с целью, но убедитесь, что приёмник выключен. Для всего остального — приложение для зашифрованных сообщений. Я буду отслеживать местные каналы безопасности, переговоры полиции — всё, что может повлиять на ваши передвижения. Кэт будет перемещаться, изображая фотографа, и наблюдать за тобой с расстояния.

— А если что-то пойдёт не так? — спрашиваю я.

— Тогда добираешься до конспиративной квартиры. Или до посольства. Или, в самом худшем случае, находишь укромный уголок и ждёшь эвакуации, — лицо Байо теперь серьёзное, шутливость куда-то исчезла. — Мы не в Лондоне, Мия. Это территория «Глобал Динамикс». У них щупальца повсюду, в полиции, среди политиков, в частных охранных структурах. Они словно грибок. Если они выяснят, кто ты на самом деле…

— Не выяснят, — твёрдо отвечаю я.

— Если выяснят, — продолжает он, игнорируя мои слова, — мы тебя вытаскиваем. Немедленно. Никаких подвигов. Никакой попытки завершить миссию. Ты просто исчезаешь, а Манк разбирается с дипломатическими последствиями, если они вообще будут.

— Поняла, — я не упоминаю, что исчезновение — это не совсем моя сильная сторона. Что, когда что-то идёт не так, мой инстинкт — давить сильнее, копать глубже, заставить их пожалеть, что они вообще со мной связались. По-моему, это одно из моих лучших качеств, хотя Манк не устаёт напоминать, что это же и одно из худших.

Что тут скажешь? Большую часть времени мной движет злость.

— Твоя первая официальная встреча в «Глобал Динамикс» завтра утром, — говорит Кэт, что-то выискивая в телефоне. — В десять утра, в отделе по связям со СМИ. Но сегодня днём у Авангарда публичное выступление, церемония в память о «Мрачном десятилетии» в Центральном парке. Открытие новой Стены памяти.

— Я видела какие-то сообщения об этом в городских новостных лентах, — отвечаю я.

— Он будет там при параде: фотосессии, рукопожатия — целое представление. Это хорошая возможность понаблюдать за ним в его естественной среде обитания, прежде чем вы окажетесь лицом к лицу за переговорным столом, — говорит Кэт.

Я медленно киваю, уже продумывая всё в голове. Буду наблюдать за ним так, чтобы он не знал, что я слежу; смотреть, как он двигается, как общается с людьми, что проскальзывает в его поведении, когда он думает, будто внимание сосредоточено только на камерах.

— Пресс-аккредитация позволит тебе попасть в зону для СМИ, — добавляет Байо. — Я уже тебя зарегистрировал. Просто… постарайся не делать ничего такого, что потом попадёт в вечерний выпуск новостей.

— Когда это я такое устраивала? — с наигранным удивлением спрашиваю я.

— Хельсинки. Каир. Тот случай в Марракеше с козлом, — перечисляет он.

— Я не виновата, — оправдываюсь я.

— Конечно, конечно, — он ухмыляется.

Центральный парк в октябре — это та красота, о которой снимают фильмы. Деревья хвастаются оттенками янтаря и багрянца, небо становится тем самым густым, насыщенно-синим, каким бывает только в это время года, а воздух свежий и прохладный, такой, что держит в тонусе и наполняет энергией.

Мемориал устроен у фонтана Бетесда: временная сцена, ряды складных стульев, участок новой Стены Памяти, скрытый под черной тканью в ожидании торжественного открытия. Стулья уже заполняются семьями выживших, а также политиками и важными персонами, которые одеваются и улыбаются так, словно ничего плохого больше никогда не случится. Повсюду цветы, развеваются американские флаги. Это та сдержанная торжественность, которая отлично смотрится на телевидении.

Я показываю свое пресс-удостоверение и незаметно проскальзываю в сектор для прессы, находя место ближе к задним рядам, откуда можно видеть все, оставаясь почти незаметной. Остальные журналисты — это смесь голодных до сенсаций новичков с цифровыми диктофонами и закаленных ветеранов, которые, вероятно, освещали каждую трагедию, какую только видел этот город. К счастью, на меня никто не обращает внимания.