Авангард (ЛП), стр. 12
Думаю о том, что принесёт завтрашний день.
И гадаю, приснится ли она мне снова.
ГЛАВА 6
МИЯ
В последний раз, когда я видела Нью-Йорк, он был в огне.
Не в буквальном смысле — хотя пожары тогда тоже были, горели машины, горели здания, горели флаги. Но больше всего мне запомнился другой огонь: лихорадочный страх в глазах людей, ощущение, будто город вибрирует от едва сдерживаемого насилия. Это был 2034 год. Мне было двадцать три, я всего три года как начала карьеру, и МИ-6 отправили меня вызволить британского агента, внедрённого в то, что осталось от Госдепартамента. Миссия должна была пройти просто. Тихая передача в отеле на Верхнем Вест-Сайде, поездка на частный аэродром в Нью-Джерси, и мы бы улетели прежде, чем кто-либо заметил, что его нет.
Вместо этого я провела четыре дня, уворачиваясь от военных блокпостов и дронов наблюдения, наблюдая, как солдаты в американской форме обращаются с американскими гражданами, словно с вражескими комбатантами. Я убила двоих агентов МВБ8, чтобы вытащить нас оттуда: одного голыми руками, другого — поцелуем. Агент благополучно вернулся домой. Я тоже вернулась. Но что-то я оставила в том пылающем городе — последний осколок наивности насчёт того, на что способны правительства, когда перестают делать вид, что служат своему народу.
Это было шесть лет назад.
Другая Америка.
Другая я.
Сейчас, пока самолёт снижается сквозь пелену осенних облаков, я прижимаюсь лбом к иллюминатору и пытаюсь сопоставить то, что вижу сейчас, с тем, что помню.
Нью-Йорк в 2040 году — город противоречий. С высоты он выглядит почти нормально. Знакомый силуэт Манхэттена, поднимающийся над водой, Статуя Свободы по-прежнему отважно держит свой факел, сетка улиц и проспектов, которую я изучала по картам ещё до того, как впервые приехала сюда. Город, который никогда не спит, никогда не плачет.
Но по мере того, как мы снижаемся, начинают проступать шрамы города. Сверкающие новые башни стоят бок о бок с полуразрушенными зданиями, а в силуэте горизонта зияют провалы там, где раньше находились достопримечательности, — пустые участки, которые так и не восстановили. И мемориалы тому, что произошло здесь в тёмные годы автократии и фашизма.
Пилот объявляет о заходе на посадку в аэропорт имени Джона Ф. Кеннеди, и я откидываюсь на спинку кресла, растирая бёдра руками и снова делая дыхательные упражнения. Тревога порой одолевает.
Я путешествую как Мия Бакстер, журналистка, а это значит, что я лечу экономклассом и выгляжу так, будто только что пересекла Атлантику в консервной банке с сардинами. Никаких чартерных рейсов МИ-6 для нелегальных сотрудников, ни даже бизнес-класса. Только я, триста других пассажиров и запах рециркулированного воздуха.
И всё же… в этом есть своя особенность. Несмотря на долбанную тревогу, мне это правда нравится.
Волнение нарастало с тех пор, как мы взлетели из Хитроу. Это щекочущая энергия в груди, такая, какой я не ощущала уже несколько месяцев. Ни разу после Минска, после подачи документов, после того, как я начала задаваться вопросом, смогу ли когда-нибудь снова почувствовать себя собой. Но сейчас, здесь, во время снижения над городом, который едва не разорвался на части, а потом каким-то образом сумел собраться заново, я ощущаю такую бодрость, о возможности которой почти успела забыть.
Это моё дело. То, в чём я действительно сильна.
И я собираюсь это доказать.
Иммиграционный контроль — это медленное испытание, состоящее из биометрического сканирования и допроса с помощью искусственного интеллекта: своего рода спектакль ради безопасности, который заставляет каждую чувствовать, будто за ней следят, — но на деле никого не ловит. Моя легенда безупречна: документы «Вентедж» и история международных поездок не содержат ничего, что могло бы вызвать подозрения у алгоритмов. Таможенница, уставшая женщина с проседью в волосах, пропускает меня, едва взглянув.
Снаружи резкий воздух бьёт по лицу, словно пощёчина, холодный, колючий, с примесями выхлопных газов и чем-то электрическим. Так пахнет город, который никогда не замирает, даже когда всё идёт наперекосяк.
Я добираюсь до Манхэттена так, как поступил бы журналист с ограниченным журнальным бюджетом: сначала аэроэкспресс до Ямайки, затем поезд линии «E». К моему удивлению, метро выглядит чище, чем я ожидала, — видимо, ещё одно достижение после «Мрачного Десятилетия». Но слежка никуда не делась. Камеры повсюду: в вагонах, на платформах, на лестницах. Над турникетами установлены сканеры распознавания лиц, их красные огоньки мигают, точно механические глаза.
Президент Васкес, возглавившая Партию новых демократов, обещала свернуть систему тотальной слежки, но многое сохранилось под предлогом обеспечения безопасности. На вывесках красуются лозунги: «Инициатива общественной безопасности», «Защитим Нью-Йорк».
На лице у меня лёгкий слой светоотражающего тонального крема — специальная косметика против слежки, стандартный набор для оперативников. И всё же я чувствую, как все эти объективы неотступно следят за каждым моим шагом. Инфраструктура контроля не исчезает бесследно, она просто учится лучше маскироваться.
Поезд то наполняется пассажирами, то пустеет, пока мы с грохотом мчимся из Куинса в сторону Манхэттена. Я разглядываю попутчиков: женщина в хиджабе, погружённая в чтение на экране телефона; группа подростков, дружно хохочущих над каким-то видео; мужчина в костюме с отрешённым взглядом — типичный вид человека, измотанного работой, перегруженного и недооценённого. Обычные люди, живущие обычной жизнью. Глядя на них, ни за что не догадаешься, что шесть лет назад некоторых из этих людей могли отнести к категории временных граждан — людей второго сорта, находившихся под постоянным наблюдением и в одном шаге от центра содержания.
В 2037 году юридическое равенство восстановили, но равенство на бумаге и в реальной жизни — совсем не одно и то же. Перед отъездом Кэт подробно рассказала мне о сохранившейся социальной стратификации: о районах, фактически разделённых по социальному признаку, о рабочих местах и возможностях, которые словно обходят стороной определённые группы населения. Америка хочет верить, что исцелилась, но шрамы всё ещё видны — они говорят совсем другое. В конце концов, Америка всегда была такой и никогда не отступала от того порядка, что заложили её отцы-основатели.
Я выхожу на 50-й улице и поднимаюсь наверх, навстречу к бледным солнечным лучам. В следующий миг меня накрывает атмосфера Таймс-сквер: со всех сторон голографические рекламные щиты, бегущие строки новостей, навязчивые объявления, будто издевающиеся надо мной. На трёх экранах разом мелькает лицо Авангарда: безупречная улыбка, холодные голубые глаза. «Герой Америки. Защитник мира». А рядом логотип «Глобал Динамикс».
На секунду я замираю в толпе, просто наблюдая. Да, пожалуй, я откровенно глазею.
Этот город теперь принадлежит ему. Его портрет везде: на автобусах, гигантских билбордах, даже на футболках туристов, которые позируют для фото. Он перестал быть просто человеком или солдатом — превратился в символ. В лицо нового времени, в доказательство того, что Америка умеет превращать свои тёмные стороны в нечто героическое.
По крайней мере, так нам это преподносят. А я в эту сказку не верю.
Проверяю одноразовый телефон — есть сообщение от Байо. Он прилетел с Кэт прошлой ночью и прислал адрес конспиративной квартиры и время встречи. Всё зашифровано. У меня в запасе три часа: как раз хватит, чтобы освоиться, заселиться в отель и настроиться на роль — начать играть ту, кем я не являюсь.
Иду вперёд и Нью-Йорк затягивает меня в свой водоворот. Блеск неоновых огней, гул толпы, электрический заряд мегаполиса — всё это захватывает настолько, что мне вдруг отчаянно хочется с кем-то поделиться впечатлениями. Хочется сделать фото на ходу, чтобы потом отправить их кому-то, обсудить увиденное.
Мой отель находится в Мидтауне — достаточно престижном районе, чтобы предположить, что у «Вентеджа» приличные финансовые возможности, и достаточно анонимном, чтобы никто не обращал внимания на одинокую путешественницу. В холле приглушённый свет, кожаные кресла, сдержанная элегантность, именно такой стиль выбирают деловые люди, не желающие выделяться. Регистрируюсь под именем Мия Бакстер, получаю ключ-карту и направляюсь к лифту, чтобы поехать на тридцатый этаж.