Княжна-попаданка. Между Русью и Степью (СИ), стр. 30
Поп взял в руки медный ковш и трижды поднял над головой Арслана. И трижды лил воду — на темя, на правое плечо, на левое. И при том приговаривал положенные слова.
Имя ему дали — Руслан.
Я тут невольно чуть выпала. Странно было слышать вместо привычного “Арслан” другое имя. Будто и правда передо мной стоял уже иной человек.
Но сам он принял его спокойно.
Лишь мелькнула мысль — как на такое посмотрят в Орде? Все ж огланом земель здешних Арслана назначали, а то теперь другой человек. Но о том мой почти что супруг должен был позаботиться самостоятельно, так он сказал. Потому и присутствовали здесь его главные воины. Свидетельствовали. Чтоб могли потом везде, где надо, словом своим подтвердить: оглан тот же, муж тот же, человек тот же. Только под Богом — иной. Но Бог, он един для всех и каждого и к каждой вере надобно проявлять уважение.
Я же теперь стояла подле и смотрела, как ему льют воду на голову, и думала, что вот сейчас, в эту самую минуту, у одного оглана степного кончается одна жизнь, а у одного раба божия Руслана начинается другая. И ни хан о том пока не ведает, ни Тэмир, ни Бату за частоколом, что в эту минуту, поди, еще видел восьмой сон.
И момент этот только нам принадлежал.
После Руслана отерли мягким белым полотном и надели на него простую льняную рубаху, что приготовили загодя. А поп помазал ему тоненькой кистью с маслом — лоб, виски, очи, уши, ладони и стопы. Шептал при этом тихо и складно, точно колыбельную пел. И крест надели на тонкой витой бечевке.
И только после приступили к венцу.
Под ноги нам постелили длинный белый рушник, расшитый по краю красным петухом да красным конем. И стали мы с Русланом на него рядом. Я в свадебном своем, в кокошнике с белым задником, с матушкиным малахитовым цветком на серебряной цепочке на груди под платьем, и с собственным крестом поверх. Руслан — в белой крестильной рубахе и в простом, без украшений, в кафтане, какой воин его успел из своих сундуков для него достать.
Поп взял на ладонь два кольца. Простых, обручальных, точно работы торопливых русских ковалей. Княжеские. Видать, отец из Ярославля привез заранее, готовился. Поп благословил их над аналоем и надел: одно мне, одно Руслану.
После — венцы.
Над головами нашими держали венцы. Я попросила это сделать Любаву, как ту, что и с нами в одной вере была, и ту, которой я могла довериться. Над головою Руслана венец принял старший из его воинов. И что у него было на сердце при том, уж не знаю, но руки его не дрогнули.
Поп взял мою руку, взял Руслана. Сложил наши ладони, мою в его, и обмотал концом своей епитрахили, золоченой, в крестах. И крепко сжал. А после повел нас вокруг аналоя.
И заговорил-запел тихонько-тихонько над нами. Такое, что у меня в груди теплом отозвалось и благостью какой-то.
При первом круге отступили тревоги.
При втором перестали иметь вес и прежние страхи.
При третьем нашла в груди то, чего во мне давно не было, ни в этой жизни, ни в прошлой. Покой. Самый настоящий, душевно-духовный и правильный…
Поп остановил нас перед аналоем. Снял венцы. И поднес маленькую серебряную чашу с разведенным вином. Дал отпить сперва мне. После — Руслану.
Одна чаша. Одно вино. Одна жизнь отныне.
После повторили до трех раз.
И когда последний раз приложилась я губами к холодному серебру, я в этот миг окончательно уверилась…
Я дома. Именно я.
Не Аркадия. Не Евпраксия. Именно я. Жена раба божия Руслана. И своему дому хозяйка. Людям — опора. И для себя самой тоже.
Поп благословил нас в последний раз. Айбике плакала, уже и не утирая слез. Любава осторожно опустила венец. Салейко рядом стояла с лампадою. Двое Руслановых воинов поклонились низко — и старший, что венец держал, едва заметно своему теперь-уж-Руслану улыбнулся уголком губ. Стало быть, своего оглана они приняли и в новом виде, и в новом имени.
Отец мой подошел и обнял нас разом, обоих. Не сказал ничего, но по взглядам его и так все читалось.
Мы вышли из часовни, когда солнце уже поднялось над частоколом. Двор просыпался, кричали петухи, переговаривались женщины возле колодца, где-то у конюшен гомонили мужики.
А за частоколом, на гостевом подворье, еще спал, ничего не подозревая, наш самый главный сегодня враг.
Глава 48
Венчались мы на рассвете, а к полудню я уже корпела над списком.
Так оно у меня всегда было устроено: чуть отгремит большое дело, а голова уже сама собой перекладывает завтрашние заботы по полочкам. Иная, быть может, на моем месте день целый ходила бы пьяной от счастья — обвенчана, мужняя жена, под Богом и при живом отце. А я сидела в горнице, грызла кончик пера и считала.
Перво-наперво людей снарядить к мурзе Ахмету и за сыновьями Айгуль. Руслан обещал поутру все устроить, и я планировала проследить, чтобы все прошло, как нужно. Их ведь не только привезти сюда нужно, но и отменить их развод, признать оный незаконным. А для того Айгуль нужно выспросить как следует, как все прошло.
Мой оглан мне рассказал про то, как у них это происходит Вероятно, Бату заставил Ахмета произнести при свидетелях определенные слова, которые разрывали брак. Но был и другой аспект — так называемый период идды. когда все это можно отменить. А еще незаконным считается развод, если у женщины особые дни. На этом я даже спрятала улыбку. Вот миры разные, а женщины, похоже, одинаково подвержены гормонам.
На этих двух нюансах мы и хотели сыграть. А еще упросить Ахмета прилюдно высказать обвинения в адрес Бату. Рассказать, как тот манипулировал. Брата своего мой Арслан-Руслан хотел прижать крепко.
Разве что защиту нужно будет ему обеспечить какую следует.
Второе в моем списке — подготовиться к вечернему пиршеству по поводу свадьбы. Как-никак, а народ угостить по сему случаю придется, хоть я бы лучше и обошлась бы скромным застольем. Но чин-таки обязывал. И традицию, по проводу невесты в мужнину опочивальню, тоже придется выполнить, иначе начнут роптать, что все не по закону.
Третье же…
На третьем меня и сбили.
— Княж… госпожа. — Любава в дверях появилась, суетная. Все никак не привыкнет к новому моему чину, да и я, по правде, тоже. — Светлый… Руслан тебя кличет на двор. Брат его проснулся.
Я отложила перо.
Вот тебе и фора. Я-то думала, у нас в запасе хоть полдня, пока Бату на гостевом подворье отоспится да опохмелится после вчерашнего. Надеялась, что мы успеем и людей разослать, и историю свою сложить как надо. Не успели.
— Платок подай, — велела я.
А сама про себя подивилась, как легко стала отдавать приказы. То принеси, это подай. Вот вроде все ничего княжной побыла, а уже привычно. Раньше-то сама себе борщи варила, да спецовку стирала, как-никак на заводе-то приходилось в форменной ходить… А тут? Я поглядела на Любаву, что перебирала теперь платки у меня в сундуке.
Салейко мы оставили при кухне и на других домашних делах, что касались моего существования. Она со своими верными помощницами сама готовила мне еду, сама следила, откуда разливают напитки, следила за стирками даже, чтобы ничего не добавили в ткани. Мази, бальзамы, притирания… Все было под ее контролем. И я надеялась, что теперь никакие отравления мне не страшны…
— И не трясись, — продолжила я, когда Любава стала помогать мне с волосами. Руки ее и правда подрагивали. Видать, боялась она, что там на дворе будет, когда Бату прознает, что брат его в другую веру перешел и жениться успел. И планы его все полетели в тартарары. — Мы здесь правы, так что нечего бояться. На приемке трястись ни к чему.
Любава ничего не поняла, похоже, что я там про приемку машинально сморозила, только выдохнула, успокаиваясь, пока я язык прикусывала. Но служаночка моя, видать, уж привыкла, что я иногда чудно говорю. Нет-нет, да проскакивали фразы из старой моей жизни.
Прихорошившись же, я отправилась на бой.
Руслан стоял посреди двора, и по тому, как он держал плечи, я еще от крыльца поняла — разговор грядет недобрый. Подле него двое воинов, тех самых, что нынче свидетелями на венчании стояли. А напротив — Бату.