Морпех 4: Победа! (СИ), стр. 65

С правого берега ударили залпом, и на той стороне поднялся дым во всю набережную.

Оттуда, из дыма, пошли морские пехотинцы. С моста их было видно хорошо — чёрные бушлаты по серому бетону, и шли они быстро.

— Вась, ты шо? — заметил мое лицо Калюжный.

— Черный бушлат не важен — важна идентичность, — ответил я.

Петро пошевелил бровями, подумал, сплюнул в пыль и ушел, напоследок заявив, что он об этом думает:

— Та ну тя нахер, Вася.

Глава 27

Вену взяли тринадцатого, и она почти уцелела. Это было непривычно. За четыре года я привык, что город, за который дрались, после этого перестаёт быть городом и становится местностью с кирпичом. Здесь кирпич тоже был — Зиммеринг мы прошли сами и знали, чего он стоил — но стоило отойти на два квартала в сторону, и начинались целые улицы, где выбиты только стёкла. Из подвалов выходили люди, щурились и шли смотреть, цел ли собор. Собор был цел, если не считать продырявленной крыши.

Две недели после этого война у нас была странная. Мы стояли гарнизоном, ходили патрулями, разбирали завалы, ловили по чердакам тех, кто не понял, что мы освободили их от власти Гитлера и зачем-то иногда отстреливались, и охраняли склады, которые местные растащили бы за ночь — за последнее я бы их не осуждал. Тюлькин расцвёл. Он выяснил, где в этом городе что лежит, быстрее, чем комендатура, и ходил довольный, как кот у сметаны, набрав в носильщики местных, которые таскали баулы туда-сюда — не мародерство, с ним строго, а честная (относительно) торговля.

Двадцать седьмого австрийцы объявили себя отдельным государством. Над ратушей повесили красно-бело-красное, и по улицам ездил грузовик, с которого что-то читали в рупор по-немецки. Калюжный послушал, посмотрел на флаг и вынес заключение:

— Быстро они. Вчера ещё оккупированные були, а сегодня уже держава.

— Так это ж хорошо, Петь.

Ред Булл однажды варить начнут, и я лучше его выберу, чем очередной поход на Восток.

— Та хорошо. Я ж не спорю. Я ж просто дывлюсь.

А главное было не здесь. Главное шло с шестнадцатого числа под Берлином, и сводки мы теперь слушали не как сводки, а как обратный отсчёт. Сначала называли направления, потом пригороды, а к концу апреля в сводках пошли берлинские улицы, и вот это было страшнее и радостнее всего, что я слышал за четыре года. Улицы. Не рубежи, не высоты — улицы с названиями, по которым сейчас кто-то шёл от подъезда к подъезду ровно так же, как мы шли по Зиммерингу.

До Победы было рукой подать.

Зал Колька нашёл сам. Он его вообще-то искал с сорок первого года, только тогда это называлось «дайте до Вены дойти». А тут ходил в патруле по Первому району, свернул не туда, увидел здание и встал.

Прибежал ко мне вечером, и я его таким не видел никогда.

— Товарищ капитан, там зал.

— Подходит, Коль? — улыбнулся я пацану.

Хотя какой там нахер «пацан» — двадцатидвухлетний лоб с подозрительно глубокими для его возраста морщинами и с поседевшим левым виском.

— Идеал! — улыбнулся он в ответ.

Неожиданно для себя я понял, что зал этот я вообще-то видел. По телевизору, в давно уже почти забытой и выброшенной за ненадобностью жизни. Прямоугольная золотая коробка, вдоль стен — золочёные статуи дев вместо колонн, наверху потолок с Аполлоном и музами, в торце — орган во всю стену. Стёкла выбиты и забиты фанерой, одной люстры нет совсем, а на её месте с потолка свисает обрывок проводки. По штукатурке слева идёт трещина от карниза до пола. Позолота пыльная, и от этого зал похож не на дворец, а на очень хорошую вещь, которую долго держали в сарае.

Играть тут собирались и без нас: комендатура готовила концерт для гарнизона, объявили на двадцать девятое, и фронтовая бригада уже сидела на репетициях. Колька пошёл проситься. Ему сказали, что программа составлена. Он пошёл второй раз. Ему сказали то же самое. В третий раз мы пришли всей ротой и с баулом на плече Тюлькина. Обратно он шел налегке, а в списке номеров появилась новая строчка.

Оставалось пианино. Точнее, рояль — он в зале был, чёрный, огромный, с отбитым углом крышки, и звучал так, что Колька после первых же аккордов сел на край сцены и сказал в пустоту:

— Всё. Где-то плачет один настройщик.

— По рыданиям и найдем, — заявил Тюлькин.

И нашёл. Привёл старика лет семидесяти, в пальто и в перчатках с обрезанными пальцами, который двое суток сидел над этим роялем один, вставал только курить, а на третье утро закрыл крышку, что-то сказал по-немецки и заплакал. Перевели — инструмент простоял три года без хозяина.

Двадцать девятого зал был полон. Я вошёл и по привычке начал принимать помещение: два выхода, лестницы узкие, окна забиты, огнетушителей нет, если полыхнёт — будет очень плохо очень быстро. Потом одёрнул себя. Не мой участок. Сегодня вообще не мой участок.

Сидели вперемешку. Первые ряды — начальство и медсанбат, дальше все подряд: пехота, самоходчики, связистки в сапогах не по ноге, десантники того самого комбата, что пришёл к нам на мост, человек тридцать местных в пальто — их пустили, и они жались с краю и не понимали, можно им хлопать или лучше не надо. Курили все, хотя было запрещено, и дым стоял слоями, синими, и в этих слоях висели лучи от прожектора, который приволокли зенитчики вместо софита.

Пахло махоркой, мокрым сукном, карболкой и пылью. Наши сидели левее середины, куском. Калюжный рядом со мной, в новенькой тельняшке с лихо закатанными рукавами. Мятлев, Тюлькин с книжкой в кармане, потому что он без неё не выходит. Пшеничный с краю у прохода — он всегда садится там, где можно быстро встать. Лунарь позади, лениво озирая зал взглядом, который я предпочитал не толковать. Зинаида Павловна с папиросой. Бабенко в подшитом воротничке, красный.

Бригада отработала первой. Баянист, певица в синем платье, чтец со «Жди меня». Зал слушал хорошо, хлопал честно, певице кричали ещё, и она пела ещё.

Потом объявили Кольку. Он вышел в гимнастёрке, в сапогах, волосы мокрые — причесался водой, как перед строем. Двадцать два года. Год войны до Севастополя и почти три после. Дошёл.

Сел. Посидел секунду, положив руки на колени.

И заиграл Штрауса.

«На прекрасном голубом Дунае».

Зал сначала не понял. Потом кто-то в задних рядах узнал мотив, засмеялся от узнавания, и на него зашикали. Мелодия лилась спокойно, как воды того самого Дуная, и в ней совсем не было слышно битвы за Императорский мост. Да вообще никаких битв.

Колька играл негромко, медленно набирая, и вальс у него получался не бальный, а какой-то очень длинный, будто река и правда идёт мимо и ей всё равно, что тут было, есть и будет.

Где-то на середине я заметил, что в зале прибавилось народу. Не сразу. Сначала просто стало теснее — так бывает, когда в конце опоздавшие набиваются в проходы. Я скользнул взглядом влево, вправо и понял, что проходы пустые, а тесно стало в рядах, потому что в рядах не осталось свободных мест.

Я обернулся. Прямо за мной сидел Гурьев.

Сидел, как всегда сидел в помещениях: боком, потому что в кресло не помещался, колени упирались в мою спинку, шинель не по росту, а сам ростом под потолок. Смотрел на сцену. Живой Гурьев в такой ситуации уже сказал бы что-нибудь, и громко.

Я открыл рот. Антон повернул голову, встретился со мной глазами — и коротко шикнул. Приложил палец к губам, а другой рукой кивнул на сцену: не мешай, командир. Дай послушать.

И отвернулся обратно. Я сидел не шевелясь и смотрел на Кольку, а видел зал. Весь.

Севастопольцы сидели вместе, кучей, как и жили. Кравченко и Бережной рядом, плечом к плечу, и старшина держал на коленях фуражку, которую в жизни держал бы под мышкой. Реваз — через два места, и с ним Гоча, и Реваз слушал музыку так, как слушают её люди, которые сами поют. Владимир. Дёмин с трубкой. Гонтаренко, разумеется, что-то говорил соседу, и сосед его, разумеется, не слушал. Зотов. Зыков, окающий плотник, который пробыл в роте четыре дня. Прохоров с тремя пальцами.