Морпех 4: Победа! (СИ), стр. 64
— Товарищ капитан! — Мятлев подполз ко мне за угол. — У них в третьем доме миномёт во дворе!
— Видел?
— Слышал. Хлопает оттуда.
— Пшеничный!
Снайпер подошёл, пригибаясь, и я показал ему направление рукой.
— Третий дом, двор. Найди мне того, кто оттуда командует.
Он ушёл на настил и лёг за перилами. Через четыре минуты миномёт из третьего двора хлопнул ещё дважды и замолчал.
Подносчику у сорокапятки в это время разворотило живот. Он не кричал, он только очень удивился, посмотрел вниз и сказал что-то, начав оседать. К нему подскочил Степан и потащил к другим раненым. Этого тоже тащить было незачем, но этот-то пока живой.
— Рябинин! — крикнул я лейтенанту.
— Работаем! — отозвался он.
Второй артиллерист лежал за станиной и подавал снизу, не поднимая головы.
Немцы откатились, когда солнце перевалило за фермы моста. Ушли не все — из окон первого этажа в доме напротив продолжали постреливать, мы постреливали в ответ, и никто с обеих сторон никуда больше не лез.
Я пошёл по позициям, когда стало сереть. У сорокапятки сидел один Рябинин. Он выкладывал снаряды из ящика на бруствер, рядком, головками в одну сторону.
— Где второй?
— Там, — он показал подбородком на угол ровика.
За станиной лежал накрытый шинелью, и из-под шинели торчали сапоги. Я даже и не заметил, когда и как.
— Снарядов сколько?
— Одиннадцать.
— Понял.
Он ничего не попросил. Он просто продолжал выкладывать, а я оставил ему Шабанова и пошёл дальше.
В подвале у съезда успели сложить наше небогатое добро. Тюлькин ждал меня у входа с книжкой.
— Патроны?
— По тридцать на автомат. Гранат девять. К «дегтярю» два диска.
— Раненых?
— Одиннадцать. Четверо тяжёлых.
— Убитых?
— Шестеро.
С того берега начала работать наша артиллерия. Первая серия легла в квартал перед нами, и от этого стало заметно спокойнее. Я лёг на бетон у стены и стал считать промежутки между сериями — сорок секунд, сорок, тридцать пять, сорок.
На тридцать второй серии ко мне приполз с настила Колька и лёг рядом.
— Товарищ капитан.
— Чего?
— Я оттуда город смотрел. Там купол, за домами.
— Собор.
— Ага. Целый.
— Ну и хорошо.
— Ага, — сказал он и уполз обратно.
Турист, блин.
Первая мина легла во двор, когда небо над Флоридсдорфом только начало сереть. Вторая легла ближе. Третья попала в угол нашего дома, сверху посыпалась черепица, и я скатился по лестнице в подвал и лёг у стены. Мины шли часто, ровно, с одной батареи.
Кончилось разом. Я поднялся наверх и увидел, что по улице от угла идут два танка, медленно, а за ними густо идёт пехота, и до наших позиций им двести метров.
— Рябинин!!! По головному!!!
Сорокапятка ударила, снаряд лязгнул о лоб и ушёл вверх. Рябинин довернул, ударил второй раз и попал в гусеницу. Танк развернуло поперёк улицы, он загородил дорогу второму, и второй встал.
— Шабанов! Снаряды!!!
Шабанов пошёл вдоль стены, пригнувшись, с ящиком на плече. Пехота обошла танк по дворам и вышла к нам ближе, чем мне хотелось. Я работал автоматом из-за угла, менял место, работал снова, и в какой-то момент справа перестал бить «дегтярёв».
Кабанов лежал, уткнувшись лбом в приклад. Вместо затылка зияла черно-красно-серое.
— Шульга! К пулемёту!
Шульга подполз, спихнул Кабанова в сторону, лёг на его место и стал работать — плохо, длинными, но стал.
— Короткими, мля!!! Короткими!!!
Шульга внял и перешел на короткие. Я выпустил остатки диска и начал перезаряжаться. Шабанов тем временем дошёл до ровика и опустил ящик на бруствер. Рябинин выхватил снаряд и наклонился к казённику. Немец, добежавший до угла дома в пятнадцати шагах, бросил в ровик гранату, и та упала между станинами.
Шабанов прыгнул на нее сверху.
Сука, почему я перезаряжаюсь именно сейчас⁈
Дернув затвор, я застрелил того немца, и всё это заняло примерно столько же времени, сколько горел запал.
Глухо хлопнуло. Шабанова подбросило. Рябинин сидел на дне ровика и держался за уши. Он был живой и даже не оглох толком. Сорокапятка и снаряды стояли целые.
Я добежал за четыре секунды. Степан был уже там.
— Гриша!
Шабанов лежал лежал на боку, заливая кровью бетон. Степан работал руками, но по тому, как он работал, было видно, что это не потому, что поможет.
— Гриша!
Он открыл глаза и посмотрел на меня.
— Чего? — спокойно и внятно спросил он и обмяк.
Сука.
Я постоял на коленях две секунды, оглянулся и поднялся:
— Мятлев! Держи улицу! Пшеничный, чердак напротив, второе окно! Степан, к Шульге, у него зацепило плечо!
Немцы дошли до нашего дома и вошли в него с торца. Я слышал их на первом этаже, через стенку, и слышал, как они переговариваются в шести шагах.
— Лунарь. Гранаты.
Мы бросили через окно, две и две, и после этого зашли туда сами и добили тех, кто шевелился. В комнате стояла кровать с периной, и она тлела и воняла.
Второй танк начал обходить подбитый по тротуару, ломая ограду. Он подставил борт на повороте, и Рябинин достал его последним снарядом с сорока метров, в моторное отделение.
— Всё! — заорал он мне. — Пусто!
— Автомат бери!
— Взял уже!
После этого немцы пошли назад, отходя перебежками и утаскивая своих, а мы били им в спину, потому что патроны на это ещё были.
Я посмотрел на часы. Без четверти девять.
Рябинин подошёл ко мне, когда солнце было уже низко и стрелять перестали с обеих сторон.
— Товарищ капитан.
— М?
— Он мне показать хотел. Ну, приём этот.
— Знаю.
— Так я это. Я запишу его. Фамилию, часть. Я потом напишу, куда надо.
— Не надо. Я сам напишу.
— Всё равно запишу, — покачал он головой и полез за книжкой.
Шабанова хоронили во дворе дома с подвалом, под липой. Копали Калюжный, Лунарь и Шульга с перевязанным плечом, копали быстро, потому что света оставалось мало. Рядом положили Кабанова и ещё пятерых.
Тюлькин записал в книжку, где двор, какой дом, какая улица и сколько шагов от угла. Он всегда это записывал, где похоронили наших, с самого Днепра, и книжек у него было уже три.
Стрельба началась где-то в двух кварталах за немцами, и сначала я решил, что они решили устроить между собой маленькую гражданскую войну. Потом стало ближе. Потом мы услышали «ура» — далеко, глухо, за домами, и оно шло к нам.
— Не стрелять!!! — заорал я вдоль позиций. — Свои идут!!! Не стрелять!!!
Через дворы к съезду вышли десантники — грязные, злые, с одними автоматами. Их комбат встал посреди улицы и заорал в темноту:
— Кто такие⁈
— Разведрота триста двенадцатой!
— Триста двенадцатой⁈ А вас сюда каким ветром⁈
— Прикомандированы!
— Тьфу ты, мля, — неизвестно чему расстроился комбат. — Ну прикомандированные, показывайте, где тут у вас чего.
Показать я успел половину, потому что немцы пошли на нас с трех сторон. Я взял Лунаря, Шульгу и двоих десантников и пошёл выбивать угловой дом, в который они влезли. На лестнице было темно, пахло извёсткой, и сверху к нам летели «колотушки», которые приходилось пережидать за поворотом площадки.
— Считаю, — сказал я. — Раз. Два. Пошли!
Мы поднялись на пролёт, и там из темноты кто-то поймал меня за левую руку выше локтя. Поймал крепко, обеими руками, потянув на себя, а я даже не видел его в темноте.
Лунарь ударил снизу, коротко, и рука разжалась.
— Стоишт? — спросил вор.
— Стою.
— Тогда пошли.
Второй этаж мы взяли за минуту, третий — дольше, потому что там была квартира с двумя дверьми, и немцы уходили через вторую. Мы вышибли ее, закинули гранату и добили оставшихся.
К окну я подошёл, когда небо на востоке уже отделилось от домов. Внизу на улице лежали немцы и наши вперемешку, и Степан ходил между ними с фонарём, наклоняясь к каждому.