Морпех 4: Победа! (СИ), стр. 63
— Тоже неизвестно, — майор развернул рулон. — Вот фермы. Вот нижние пояса. Вешают обычно сюда и сюда. Магистральный кабель обычно тянут по верху, вдоль перил, или под настилом.
— Обычно, — повторил я.
— Обычно, товарищ капитан. Больше я вам ничего не скажу, я его не минировал.
Я посмотрел на схему и посчитал, сколько там метров от опоры до опоры. Четвёртый раз за войну. Гимназия в Одессе, где под полом лежал тол, а над полом сидели полторы сотни человек. Блиндаж под Мокрой Волновахой с подрывной машинкой. Плотина, которую мы не успели. Теперь мост.
— Разрешите уточнить, — спросил я. — Кто режет провод — мы или сапёры?
— Сапёров с вами не будет, — ответил капитан второго ранга. — На катере каждый человек на счету. Резать будете вы.
— Понял. Тогда мне нужны кусачки. Шесть пар.
— Найдём.
— И ещё. Провод режется в двух местах с выбросом куска. Если резать в одном, его сращивают за минуту.
— Вы где учились? — заинтересовался сапёрный майор.
— На практике, товарищ майор.
Роте я объявил в одиннадцатом часу, в подвале дома, где мы стояли. Рассказал всё как есть: пять километров по реке, оба берега немецкие, высадка днём, мост под зарядами. Рота помолчала три секунды.
— Пять километров, — вздохнул Тюлькин и оживился. — А на катере довольствие морское или наше?
— Наше.
— Жалко.
— Товарищ капитан, — подал голос Шабанов. — А на этих катерах укачивает?
— Тебя укачает, — пообещал Калюжный.
— Меня не укачивает! Меня в Керчи не укачало!
— Так тебя в Керчи и не спрашивали.
— Отставить, — сказал я. — Кусачки получить у Тюлькина, по паре на отделение. Кто потеряет кусачки, тот будет грызть провод зубами. Выход в четыре.
Катеров было пять на прорыв и два на высадку, и на наш пришлось сорок человек с двумя пулемётами. Остальные шли следом. Я стоял у рубки и держался за скобу, и это было хуже всего, что со мной случалось за четыре года.
Я ничего не мог делать. Совсем ничего. На катере командир — лейтенант лет двадцати трёх, у него свои люди и своя работа, а я и моя рота были грузом, который надо довезти. Я привык к тому, что руки чем-то заняты, а тут руки держались за скобу, и всё.
— Товарищ капитан, — спросил Шульга снизу. — А долго?
— Минут двадцать.
Он кивнул и стал смотреть на воду. Первые полтора километра прошли тихо, за туманом и дымом. Потом дым снесло, и по нам открыли огонь с обоих берегов сразу.
Било всё. С правого берега работали пулемёты из окон, с левого — что-то калибром покрупнее, и вода вокруг вставала столбами и падала на палубу. Головной поставил новую завесу. Наши катера с реактивными установками отвечали залпами.
По палубе прошла очередь. Двое лежавших у борта задёргались, и Степан пополз к ним прямо по настилу.
— Не вставать! — орал я. — Всем лежать!!!
Взорванный Венский мост прошли на десятой минуте. Пролёт лежал в воде, катер шёл между обломком фермы и затопленной баржей, по бортам с обеих сторон было метра по два глубины. Лейтенант в рубке ругался ровным голосом, без пауз, и рулевой поворачивал по этому голосу, как по метроному. Потом стало светлее, и впереди встал мост. Он был огромен. Три пролёта, серые фермы, и над всем этим — фонари на перилах, целые, потому что до них ни у кого не дошли руки.
— К высадке!!!
Мы прыгали на левый берег с трёх метров, на бетонную наклонную мокрую стенку. Половина роты съехала по ней на заднице, включая меня, и это оказалось быстрее, чем сбегать.
— Первый взвод к опоре!!! Колька, наверх, на настил!!! Лунарь, ко мне!!!
Немцы у моста были, но в недостаточном количестве — не ждали, что днем по реке кто-то попрет, а подкрепление стянуть не успели. Первые полторы минуты мы работали в чистом виде, как на учении: два пулемётных гнезда у съезда, будка, три подвала под насыпью. Пшеничный за эти полторы минуты выстрелил четыре раза.
Кабель Лунарь нашёл на четвёртой минуте — под настилом, у самой опоры, притянутый к балке скобами.
— Тут он.
— Один?
— Гляну.
Он пошёл по нижнему поясу фермы, придерживаясь за раскосы, а Шабанов шёл под ним по настилу и держал руки так, будто собирался ловить.
— Гриша, ты его не поймаешь.
— Поймаю.
— Ты его сломаешь.
— Ниче, срастется — лишь бы живой.
Лунарь нашёл второй кабель, потолще, идущий по верху вдоль перил и накрытый доской, чтоб не бросался в глаза. Оба мы перерезали в двух местах, выбросив куски полетели в Дунай.
Заряды висели на нижних поясах, в привязанных проволокой ящиках, и их было много. Тюлькин с двумя бойцами шёл вдоль и считал вслух, а на середине пролёта сбился и начал заново.
— Товарищ капитан! Сорок восемь только на этом пролёте!
— Считай дальше. Провода от каждого — резать. Ящики не трогать, руками не лапать!
— А снимать?
— Не наше дело. Придут специалисты, снимут. Наше дело — чтоб сегодня не рвануло.
К половине девятого утра мост был наш, и на нём не осталось ни одного целого провода. По правому берегу работала рота Пилосяна, по левому — мы, и между нами было триста метров настила, простреливаемого с обеих сторон.
— Товарищ капитан, — доложил Мятлев. — Немцы.
— Где?
— Везде.
— Хорошо, — кивнул я и заорал. — По позициям!!!
— Слева!!! — заорали с настила.
Слева, от Флоридсдорфа, по улице шли две самоходки, а между домами и за ними накапливалась пехота. Справа, вдоль насыпи, шли ещё, россыпью, и с эстакады над нами ударил пулемёт. Он стоял за бетонным парапетом, и достать его было нечем.
— Кабанов! Эстакада, парапет, слева от фонаря! На подавление, не дай ему поднять голову!
— Понял!
— Мятлев, сорокапятку разверни на улицу! Не по самоходкам, по пехоте, картечью!
— Есть!
Пушка стояла в ровике у съезда, десантная, приданная нам вместе с расчётом, которого я не знал в лицо. Их было четверо. Они развернули её на руках за двадцать секунд, и их движения мне понравились — виден опыт.
Первый выстрел картечью лёг в тех, кто перебегал улицу, и улица окрасилась красно-серым и частично опустела — немцы ушли в подъезды и во дворы и оттуда полезли снова, теперь двойками.
Самоходка встала на перекрёстке и ударила по ровику. Промазала. Ударила второй раз, и второй снаряд лёг в бруствер, осколком перерезав шею заряжающему почти полностью. Он сел, попытался зажать рану, но упал еще до того как смог сжать пальцы.
— Степан!!!
— А толку⁈ — чуть ли не впервые на моей памяти огрызнулся медик. — Он всё!
Расстроенная и обозлившаяся тройка расчета довернула пушку, направив на самоходку.
— Куда? — не утерпел Мятлев. — Не пробьешь!
— Не *** под руку, пехота!!! — рявкнул на него младший лейтенант.
Сорокапятка рявкнула, снаряд влетел в стену дома, выбив кирпичи. Самоходка попятилась за угол, откуда ей нас было не видно, и пока перестала бить.
— Не попал, но хотя бы так, — заявил Мятлев.
— Помощь нужна? — подбежал я к артиллеристам, которые на Мятлева безмолвно решили не отвлекаться.
— Одного на снаряды, трщ капитан! — отозвался лейтенант и представился. — Рябинин!
— Сидорин, — представился я в ответ и скомандовал. — Шабанов, помогай богам войны! — скомандовал я.
— А мы тогда кто? — удивился он, и младлей рассказал ему, что делать.
Шабанов пошёл за ящиками к съезду и притащил четыре штуки, прижимая к животу, а Рябинин посмотрел на него снизу вверх и спросил, чего он такой здоровый.
— Борец, — сказал Шабанов.
— Врёшь.
— Хошь покажу? Прям так? — кивнул на свои занятые руки.
— Ты снаряды неси, борец, — благоразумно отказался младлей.
Кабанов с «дегтярём» держал парапет на эстакаде, и держал хорошо — немецкий пулемёт замолкал и снова начинал, замолкал и начинал, и каждый раз пауза была секунд по восемь. В эти паузы мы и работали.
Вражеская пехота справа дошла до насыпи и полезла на неё, и тут её встретил Колька со своим взводом сверху, с настила, гранатами. Гранаты падали вниз метров с шести, гулко рвались, рождая эхо над Дунаем, и на насыпи быстро стало тихо.